Мое страшное детство

Наталья Буняева

дети и война. К 75-летию Победы

Война и дети. Дети и война... Есть ли более страдающие в этих ужасных обстоятельствах люди? На своих хрупких плечиках они вынесли все: голод, холод, оккупацию, работу до изнеможения. Я постоянно держу неподалеку от себя блокнот: иногда встречаюсь с теми самыми бывшими детьми... И их рассказы повергают в шок, вызывают слезы... Ну и плачем вместе, когда они вспоминают те страшные годы. И те обстоятельства, в которых я вот, к примеру, и дня бы не прожила.

Продолжаем цикл рассказов о том самом военном детстве. Если у вас есть что рассказать о своем военном детстве, пишите мне по адресу: sowa_12@mail.ru. Можно позвонить по телефону 8-918-776-3903. Ваши рассказы будут услышаны.

 

На проспекте Володарского. Сентябрь 1941-го.
На проспекте Володарского. Сентябрь 1941-го.

Мы беседуем с Ниной Викторовной Ткаченко в конце августа, в тихом ставропольском дворике.

«Через несколько часов папа, Виктор Андреевич, врач-хирург, забрал нас домой. Наша новая квартира отличалась от старой, хоть я старую по малолетству почти не помню. Помню множество людей, длинный коридор. А потом мы жили в одноэтажном доме, тоже длинный коридор, десять комнат, две большие кухни, один туалет в доме, один на улице «домик», баня – два раза в неделю. Один день – мужской, один – женский. Детей купали в доме, в тазу. Был водопровод. И наша огромная комната! Три окна! Пустая, но это были пустяки: уже вечером, в день нашего приезда, в комнату поставили солдатские кровати для нас с бабушкой и одну большую, за шкафом, для родителей. Бабушка повесила занавески из старой комнаты, постелила ковер, скатерть на стол, поставила цветы в вазу – и комната приобрела жилой вид.

Было и главное удобство: больница, где работали родители, была напротив дома, нас разделяла только толстая стена да вытоптанное мальчишками футбольное поле. Толстенную стену построили еще до революции, для чего – не понятно, может, это осталось от какого-то строения? Она закрывала от нас белый свет – стояла буквально в метре от наших окон. Бабушка поругала папу, что он не мог «выбить» ничего более подходящего... Ну а что делать? Нечего. Между окнами и стеной росли смородина, рябина и малина. Чуть дальше, где света было больше, врачи разбили крошечные клумбы и огородики: редиска, огурцы, капуста даже... Дети в доме были, мы познакомились, а нашим любимым местом для игр стали как раз заросли под нашими окнами. О войне мы тогда не думали. Не думали даже тогда, когда с плачем мама и бабушка провожали папу: он в составе военного госпиталя уходил на фронт. В больнице составлялись списки для эвакуации. Бабушка беспокоилась, как она домой уедет? Не получается: детей одних не оставишь, Ваня еще мал для яслей, мама все время на работе. Осталась с нами».

А в это время город жил. Работали магазины, кафе, парки. С середины июля руководство города вводит продовольственные карточки. Люди еще не верили в наступающую беду: продуктов выдавали много, были и хлеб, колбаса, масло, даже конфеты. К началу сентября все прекратилось: нормы выдачи продуктов, среди которых главным был, конечно, хлеб, существенно сократились. Если раньше рабочий горячего цеха получал на карточку 800 граммов хлеба, то теперь он же, при тех же, а зачастую и более тяжелых условиях работы, получал на сто граммов меньше. Изредка давали добавку в виде жиров, мяса, того, что было...

Нина Викторовна в силу возраста сегодня и в силу того детского возраста не помнит точно, когда и что происходило в городе, но когда снижали нормы выдачи хлеба, помнит точно.

«Шел четвертый день блокады. Уже горели Бадаевские склады, куда наша вездесущая бабушка сбегала и принесла маленький бидончик подсолнечного масла перемешанного с землей. Полная блокада города наступила 8 сентября, но, по сути, она была уже давно, да с месяц, а может, и больше... Ну а как назвать то, что происходило? Нам, детям, понятно, не рассказывали, но уши у нас были, и мы слышали о потопленных баржах с эвакуированными, о разбомбленных поездах и погибших людях. Это, кстати, тоже стало одной из причин маминого отказа от нашей с Ванечкой эвакуации. Бабушка вообще на первых порах жила как-то незаконно в квартире сына: ее не регистрировали в жилконторе – не местная, приезжая. Потом, когда началась неразбериха с бомбежками и обстрелами, когда много чего запуталось, бабушку записали-таки как проживающую на улице Рабочих, дом 1, комната номер десять. Обстрелы стали ежедневными. Бомбы падали у нас редко, видимо, наш тихий угол не внушал фашистам опасений и не представлял интереса. Но больнице досталось: одно крыло разбили в щепки, погибли люди, и оставшиеся в живых больные и персонал несколько дней под теми же обстрелами перебирались во флигель под деревьями. Флигель был ранее предназначен для больничных складов, лабораторий и теперь стал переполненной ранеными больницей. Тогда, в сентябре, даже при снижении норм на хлеб, люди надеялись, что мера временная и не особо голодали. Все изменилось после установления блокады».

Блокадный хлеб.
Блокадный хлеб.

Бабушка из Одессы была просто кладом: мама Оля все время на работе, и хоть и близко, а забегала разве на детей посмотреть да чайку хлебнуть. Бабушка подсчитывала хлеб: ни одной крошки теперь не пропадало, как и раньше. Мама получала 400 граммов, дети и бабушка, получившая наконец карточки, – 900. Если подумать – вроде много. Но кроме хлеба еды было в обрез. И тут бабушка проявила смекалку: все кусты под окном были пострижены, срезаны все молодые побеги с малины и смородины. Кустики веточек висели под потолком, потом они заменили голодным людям чай. Еще в июле бабушку и маму поочередно отправляли на рытье окопов. Уставшие и худые, через две недели они возвращались. Мама с пустыми руками, бабушка с ведром засоленной мелкой рыбешки. Дома она аккуратно нацепила ее на нитки, повесила сушиться. Сноха ругалась: «Мама, все пропахло вашей рыбой!», бабушка резонно отвечала, что в голод это будет получше духов.

…«В нашем дворе на несколько дней обосновалась зенитная батарея. Потом ее переместили куда-то, но нам достались огромные снарядные ящики. В них бабушка насыпала песок и насовала морковки и свеклы. Добыла мешок картошки. Как она проворачивала эти операции, я до сих пор не знаю. Что-то продавала, когда еще деньги были в ходу, что-то выменивала. Не поверите, но у одного отъезжающего в эвакуацию соседа, заядлого рыбака, она купила удочку и крючки. Прямо по Библии: не давайте рыбу, дайте удочки!»

И вот шумная ранее коммуналка практически опустела. Кто-то ушел на фронт, по госпиталям: жили-то в основном медики с семьями. Семьи эвакуировались. Остались только двое детей с бабушкой (мамы почти никогда не было), сосед-врач, старенький уже, молодой доктор, сильно хромающий на одну ногу, потом к ним подселили трех девушек-студенток и женщину с сыном. О ней потом расскажу. Так и стали жить: бабушка за хлебом в булочную, девчата с детьми. Оба врача на работе, в больнице. Даже вещи туда перетащили, чтобы не попасть под обстрел, да и на работе спокойнее: пациенты перед глазами, можно вздремнуть не отходя от больных. Дети боялись гулкого коридора и сидели в своей комнате.

В самом начале октября бабушка пришла из булочной расстроенная: нормы снизили еще на сто граммов. Теперь мы трое получали 600 граммов в день (сегодняшняя небольшая буханка), мама – триста. Она была все время на работе, свой хлеб забирала и делила на три части: утром с кипятком сто граммов, днем и вечером так же. В больничной столовой давали по нескольку ложек каши или супа, и все это мама несла домой. Бабушкины запасы «хорошего» хлеба стремительно иссякали: мешок пустел на глазах. И вот почему: однажды она услышала плач из комнаты, где жили девушки. Днем они учились, ночью ходили на крыши домов, сбрасывали и тушили «зажигалки». Кроме этих несчастных трехсот граммов у них ничего не было. А молодые ведь! Организм есть хочет. В общем, бабушка помолилась, взяла на бывшей общей кухне огромную кастрюлю, да и стала варить суп и на них тоже. Девчата стали возмущаться: время такое тяжелое, вы своих детей кормите, а мы как-нибудь. И мы в столовой получаем кашу! В общем, были изгнаны с позором, бабушкиной отповедью и кастрюлькой супа. Его рецепт предельно прост, помню хорошо. Кипяток, в нем кусочки моркови, растолченная картошка, одна или две, свекла (ее было мало, быстро и съели), соль, лавровый лист и запаренные там же сухари. Вкус чуть солоноватый, калорийности ноль. Но хоть какая-то поддержка. Ванечке было положено получать рисовый отвар на молочной кухне, но до нее было далеко, пешком добираться опасно. Бабушка несколько раз сходила, потратила целый день и бросила это дело. От этого питья все равно толку было мало».

Самое страшное случилось 20 ноября: очередное снижение норм выдачи хлеба – 125 граммов на иждивенцев. Это была катастрофа!

... «В нашем мешке почти не осталось сухарей, теперь в привычный «суп» бабушка кидала пару сушеных рыбешек. Ваня капризничал, есть это и правда было сложно. Мы спасались тем, что каждый день приносила мама (примерно половина пол литровой банки жидкой каши), остатками наших сухарей да выданным хлебом. В больнице уже были дистрофики, страдающие кахексией, предвестницей голодной смерти. Хлеб трудно было назвать хлебом: там были и какие-то опилки, и клей, и Бог знает, что еще.

Усилились обстрелы. Немцы, видимо, знали, что положение дел в Ленинграде ухудшилось. Они прекрасно знали расположение всего и вся, даже остановок, где застыли трамваи и троллейбусы. Люди гибли на улицах, сраженные осколками, их тела складывали под мертвый транспорт. Потом специальная машина собирала их и увозила на кладбище.

Ноябрь-декабрь 1941 года был самым страшным месяцем блокады. Вся жизнь крутилась вокруг еды. Люди меняли ценности на буханку хлеба, на стакан крупы. И были такие, кто этим пользовался вовсю! Если не поймали и не расстреляли, поверьте мне, и сейчас эти ценности обеспечивают жизнь детей и внуков тогдашних менял!»

Наступил момент, когда еда закончилась. В буквальном смысле. Оказалось, что ее и было не так уж много... Несколько килограммов овощей, большая часть из которых была съедена в более благополучные дни, опустевший «хлебный» мешок со стаканом крошек на дне, почему-то много лаврового листа. Теперь было решено, что девушки-соседки будут отдавать часть своего хлеба в общий котел. Бабушка так же готовила на всех. Хорошо хоть с дровами проблем не было. В ноябре уже не было ни света, ни отопления, ни воды. Мама и бабушка решали эту задачу. Как могли. Дрова добывали из развалин. За день собирали на неделю. С водой было немного проще: в подвале сочилась из трубы тонкая струйка. Что это было, никто не знал, никто и не задавался этим вопросом. Да еще снег топили, до Невы было не добраться, к тому же еще и опасно. Холода стояли страшные, морозы, метели, бесконечные обстрелы... Люди уже не ходили, они едва двигались, освещая друг друга маячками, маленькими кусочками картона с нанесенной на них светящейся краской. Бабушка каждое утро сгребала снег с чистых сугробов, сваливала его в большой бак и этим мыли посуду, купались, мама неукоснительно следила за чистотой: в городе появились вши. На этот случай из больницы взяли баночку страшно вонючей мази…

«Расскажу самое страшное. Не хотела, но часто думаю о том, что может с человеком сотворить голод. К нам подселили новую жиличку с маленьким сыном. Высокая, красивая женщина, но со странными бегающими глазами, странным смехом – ленинградцы-то уж не смеялись. Мама сразу сказала, что это, скорее всего, шизофрения, осложненная голодом. Бабушка не выпускала нас теперь и в коридор, пересиживая обстрелы так же, в дверном проеме, крепко прижимая нас. Соседка из комнаты не выходила даже в туалет. Может, и выходила, но мы ее не видели. Не видели и мальчика. Однажды из ее комнаты потянуло жареным мясом. Бабушка с лица сошла. От страха у нее ноги подкосились. Мама была дома, тоже испугалась: откуда в голодном городе мясо? Что тут не так? И соседка вышла. На тарелочке лежали две котлетки: «Возьмите для своих деток!» Мама рывком ее откинула к стене, вбежала в ее комнату, потом с криком: «Мама! Закройтесь!», куда-то убежала. Прибывшие милиционеры увели больную женщину и забрали то, что осталось от ребенка. И это не был единичный случай, каннибализм рассматривался как самое страшное преступление. Каннибалы, пойманные за страшным занятием, расстреливались на месте».

Окончание следует.

к 75-летию Победы, дети войны, Великая Отечественная война, дети и война, военное детство

Комментарии

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий. Это не займёт много времени.

1

Другие статьи в рубрике «Главное»

Другие статьи в рубрике «История»

Другие статьи в рубрике «Общество»



Последние новости

Все новости