В театре драмы, где проходили гастроли «Мастерской «12» Никиты Михалкова, оба вечера зал был полон.
Спектакль «Двенадцать», поставленный в 2021 году, до сих пор собирает аншлаги. И зритель уходит потрясенным. Случается, люди даже голосуют – поднимают руку за «Не виновен». Они вместе с присяжными (героями спектакля) не просто решают судьбу невиновного человека в пользу «быть». Они голосуют за правду и справедливость. Многие зрители плачут, потому что спектакль исповедальный: то, что звучит со сцены, попадает лично в тебя, в твою историю, в твою жизнь, в твою душу и в нынешнее время...
Важно, что зрители чувствуют себя сопричастными
– Все вопросы, которые ставятся в спектакле, – они вечные, – говорит народный артист РСФСР автор сценария и режиссер Никита Михалков. – Насколько человек готов тратить время, связи, силы на другого человека... Это тема универсальная, и мы имеем возможность добавлять в ткань спектакля сегодняшние проблемы, не разрушая его конструкцию. Зрители чувствуют себя сопричастными, что принципиально важно.
Журналисты задавали вопросы, связанные с национальной составляющей: в диапазоне от частного (как принимали спектакль в Чечне) до глобального (помогает ли спектакль россиянам объединиться, тем более что нынче Год единства народов России).
– Мы не ставим себе такой амбициозной задачи – помочь объединению народов России, – говорит Никита Сергеевич. – Это не по моим силам. А вот то, что по моим силам, мы делаем, и стараемся делать честно. Меня вполне устраивает, что люди после спектакля выходят немножко другими – задумавшимися о том, о чем до спектакля они, может быть, и не думали... И в Чечне нашу работу приняли так же, как в других регионах, несмотря на то, что там достаточно жестко затрагиваются вопросы национального характера... Но все дни на спектаклях не было свободных мест, и так же, как и здесь, замирал зал, так же напрягался, так же сопереживал.
Я, как и многие, сразу после спектакля пересмотрела фильм «Двенадцать», поставленный Никитой Михалковым в 2007 году. И это не ремейк, это совершенно разные произведения. Тем не менее многих интересовало, почему через 14 лет после выхода фильма режиссер решил вернуться к своему сценарию и воплотить его уже на театральной сцене.
– Это очень интересная форма переосмысления, – ответил Михалков. – Дело в том, что в кино я монтажом могу заставить вас смотреть на то, что мне нужно. И вы будете смотреть, потому что это мой монтаж, мой язык. В театре вы можете рассматривать сцену так, как вам хочется, и видеть то, что хотите увидеть… Существование живых артистов – каждого со своим характером, температурой – это чрезвычайно важная вещь. В театре вы слышите дыхание человека. В кино такого нет. Здесь больше сопричастности к тому, что происходит на сцене. И чем больше минут жизни актера совпадают с жизнью зрителя, тем лучше спектакль. Для нас очень важна та гробовая тишина, которая стоит в зале. Это значит, что вас не отвлечет упавший номерок или зазвонивший в зале телефон. Вы с нами.
Сериалы «развратили» артиста
– Почему Вы редко занимаете в своих спектаклях и фильмах актеров, известных зрителям по сериалам?
– Я вообще стараюсь занимать только театральных актеров. Не потому, что актеры сериалов хуже. Дело не в этом. Театральные актеры знают, что такое репетиция, что такое поиск... Сериалы «развратили» артиста. Он приходит на площадку, со смартфона читает текст и идет в кадр. И самое страшное для него – потерять медийность. Поэтому он боится сжечь мосты и начать играть совершенно другое, непривычное зрителю – именно потому, что он боится потерять медийность. И когда он надоедает в этом своем привычном зрителю образе, его уже не снимают. Нигде не снимают. Я, например, не могу снимать артиста, который из года в год 10 и 20 сезонов подряд является на экранах в образе врача, следователя – неважно кого... И он уже навечно будет ассоциироваться именно с этим героем сериала... Знаете, чем отличается спектакль от антрепризы? На антрепризу собираются два медийных артиста, стол, стул, полка – и поехали. Сыграли, получили и уехали. Помнится давний случай. Был я на спектакле, в котором играл мой однокурсник. Он, будучи на сцене, увидел в зале меня и подмигнул... Это все... Это значит, он абсолютно равнодушен к тому, что делает. И он демонстрирует, насколько он свободен. А это профнепригодность, а не свобода! С этим артистом уже работать нельзя. Он не выкладывается, он не испытывает волнения внутреннего, внутренней энергии... У нас в спектакле в монологах все серьезно, ребята выкладываются по-настоящему.
Дело не в цензуре, а в том, кто цензор
Один из самых острых вопросов в нашей культурной среде – цензура. Одни говорят – она нужна, другие в неистовство впадают, доказывая, что цензура – враг всего живого в творчестве. Вопрос к Никите Михалкову, в свое время тоже натерпевшемуся от цензуры, звучал так: нужна ли она и кто проведет грань между вседозволенностью и творчеством. Никита Сергеевич ответил:
– Вы знаете, дело ведь не в цензуре, а том, кто цензор. Если цензор полковник пограничной службы – это одно, если Гончаров – другое...
Цензура у нас – это как бы страшное слово. Нас еще в школе Бенкендорфом пугали. ...На самом деле цензура – это всего-навсего удержание взаимоотношений между художником и обществом в тех нравственных законах, по которым нация жила в течение столетий. Это не значит, что нет модного искусства. Одна женщина мне как-то написала: «Настоящее искусство – это то, что хочется прочесть, увидеть или услышать еще раз»... Как рождается классика? Почему жив Моцарт? Казалось бы, какое отношение он имеет к современным ритмам?.. Но почему он живет?.. Потому что его хочется слушать еще и еще раз...
В свое время и мой дед Кончаловский ушел в модное тогда течение «Бубновый валет». Но туда шли люди, которые карандашом могли так изобразить кисть человека, как никто не умел. Они уходили в поисках нового в искусстве, но они умели его создавать... А когда человек ничего не умеет и приколачивает мошонку к Красной площади, заявляя, что это и есть новое в искусстве, то ему говорят: «Нет!». Да и должны сказать: «Нет!»...
Лозунг «Всем цветам цвести» не для России. Это может и прокатит в Монако, Лихтенштейне – маленькой стране, которую можно за два часа проехать вдоль и поперек. Но уложить в эту систему координат такую страну, как Россия, с ее часовыми поясами, когда ты летишь 10 часов, а внизу все еще говорят на твоем родном языке, – это другая теория цифр. Беда, когда у руля оказываются люди, не осознающие «огромности страны». Так было после смерти Сталина и при Горбачеве. Этих руководителей на такой мякине провели!.. Когда им улыбались Майклы и Джимми, а они гордились: вот наконец привели страну в мировое сообщество! Их просто обманули. Попало же в эфир, как госсекретарь Бейкер в спину уходящему Горбачеву сказал: «Мы его сделали!»... Мы видим, что получается, если отпустить вожжи: мол, кто как хочет, пусть так и живет... Один старец прекрасно сказал: «Добра в этой жизни 99 процентов, зла – только один. Но оно очень хорошо организовано». Вот этот хорошо организованный один процент может погубить огромную страну.
Бог нам дал СВО для прозрения
Никита Сергеевич обратил внимание журналистов, что именно об этом он говорил в новом выпуске программы «Бесогон».
– В выпуске, который мы назвали «Колонна № 5», приводятся слова российского военного и политического деятеля Бурхарда Кристофа фон Миниха (в России его называли Христофором Минихом): «Россия управляется непосредственно Богом, иначе непонятно, как она вообще существует»... Нам Бог дал СВО. Для прозрения, для того чтобы понять, кто есть кто и что есть что. Мы двигались, и часть страны еще движется в сторону представления, что все в жизни определяется количеством и качеством удовольствий. Это ведет к инфантилизму, потере иммунитета и в конце концов к безволию, к чему пришла Европа, абсолютно умирающая, предавшая все свои принципы и традиции, свой класс. Культурный класс. Об этом я говорю в «Бесогоне». Когда эту программу, которая далеко не развлекательная, смотрит 18 миллионов человек, это значит, что как минимум половине из этих 18 миллионов важны вопросы, которые там поднимаются. И значит, не все потеряно...
Но разрушить намного проще, чем построить. Советский Союз просуществовал 70 лет. После революции все держалось на «мороке», на энтузиазме. Энтузиазм – продукт скоропортящийся. Когда он стал исчезать, появился страх. На страхе держалась наша страна. Сталин сказал страшную фразу, что он не верит в верность друзей – он верит в страх друзей. Мы двигались в сторону разрушения, и война (Великая Отечественная) при чудовищных жертвах опять объединила народы. Мы еще «аукались войной» до середины 50-х годов. Потом стали уходить те, кто ее прошел. Религии нет, веры нет. Стали придумывать другие возможности объединения: целина, БАМ... В школе макулатуру собирали: разве в стране бумаги не было?.. Нет, конечно... Нужно было создавать общие цели.
Кто мог представить, что такая держава рухнет за три дня? Она «спалилась за три дня», как и написано у Бунина в «Окаянных днях» Почему сейчас гибнет Европа? 80 лет под американским ядерным зонтиком они себя чувствовали очень комфортно. Комфорт – это страшное слово, разрушительное слово. У нас оно стало панацеей. Чего достигать? Комфорта! То есть меньше делать, чтобы больше ничего не делать. Это развращает! Европа бессильна, она – вся в мультикультурализме. В Швеции глава «Арабской партии» предлагает шведам покинуть страну! Говорит: «Если у вас нет денег, мы вам дадим денег, чтоб вы уехали». Это Швеция – в недавнем прошлом самая безопасная, самая спокойная страна! Начальник полиции предлагает женщинам после восьми вечера не выходить на улицу поодиночке... И это не просто так. Это результат комфорта, в котором они жили, ничего не боясь, под американским ядерным зонтиком...
Нам же СВО дала возможность прийти в себя. Правда, не все еще поняли, что прийти в себя необходимо. Это механически не сделать. Мы потеряли два поколения, и наивно предполагать, что вот сейчас соберем форум, слет, съезд, оденем всех в одинаковые береты и будем изображать единство... Надо заниматься теми, кому сейчас год, и два, и три. Дети должны получать тонкую, умную, увлекательную информацию о стране, в которой они живут. Мы пропустили Украину. Это не американцы виноваты – мы! Мы думали, что никуда они не денутся. А наши враги работали, миллиарды туда вложили – в школы, в детей. Выросло два поколения людей, которые никогда не поймут, что мы один народ. Только через кровь, к сожалению, через горе, через лишения, через беду, через страх. Это жестоко...
Никита Сергеевич опять вспоминает горе-руководителей без понимания «огромности страны», что внедряли «модные реформы», последствия которых мы расхлебываем до сих пор. Зато сиюминутный успех в обществе эти реформы имели. А вот видение на перспективу 10–20 лет вперед понятно было далеко не всем. Режиссер вспоминает Петра Столыпина, который осознавал, что за проводимые им реформы будут «уничтожать» – лгать, оскорблять, поливать грязью. Но точно знал, что нужно России с перспективой на десятилетия вперед.
– Столыпина поливали грязью, оскорбляли, угрожали, но он это терпел и делал свое дело. За это его и убили, – говорит Никита Михалков.
...Зато спустя десятилетия долго кручинились о том, на какие рубежи могла выйти Россия, если бы Петру Столыпину удалось провести все его реформы... Но история не знает сослагательного наклонения.
Мы живем в наше лихое время, и остается верить, например, в слова, звучащие в спектакле Никиты Михалкова «Двенадцать», которые я приводила в прошлом материале и приведу еще раз: «Все закончится тогда, когда придут те, кто умеет слушать и слышать правду».
Фото Александра ПЛОТНИКОВА
