26 апреля исполняется 40 лет со дня катастрофы на Чернобыльской АЭС
На северо-западе Ставрополя есть небольшой памятник защитившим мир от радиации. Были в нашей истории и Семипалатинск, и другие аварии, о которых мы немного знаем. Но самой страшной по масштабу и возможным последствиям была Чернобыльская. 01-24 по московскому времени 26 апреля 1986 года – это не просто время взрыва в четвертом энергоблоке атомной электростанции. Это точка отсчета жертвенного подвига сотен тысяч советских людей: военных, инженеров, ученых, рабочих самых разных специальностей (резервистов). Первыми этот подвиг самопожертвования совершили пожарные, которые впоследствии за считаные недели сгорели от лучевой болезни. А сколько из ликвидаторов последствий аварии ушли из жизни через пять-десять-пятнадцать лет, сколько стали инвалидами... Даже если и не перебирал человек определенную медиками норму в 25 рентген, и ее хватало, чтобы запустить механизм разрушения здоровья. Говорят, имя определяет судьбу... Название Чернобыль (в переводе на русский — полынь) много чего определило и в судьбах людей, и в судьбах целых городов и деревенек. Полынь-то, как известно, трава горькая...
Окна выходят на памятник
Вот поэтому памятник жертвам радиационных катастроф посвящен в первую очередь, конечно, чернобыльцам. В сквере вокруг мемориала на лавочках отдыхают старики, молодые мамы качают коляски с мирно сопящими малышами. Может, они и не присматриваются к памятнику, тем более не задумываются над заключенным в нем смыслом – большие человеческие руки, заслонившие мир от вырвавшегося из-под контроля атома.
Радиация – враг не менее страшный, чем вооруженный до зубов противник, коварный, невидимый и беспощадный, способный поразить не только ныне живущее, но и будущие поколения. Так что участники ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы защищали будущее: и этих счастливых молоденьких мам, которые сами родились уже после приснопамятного 1986-го, и их малышей, появившихся на свет в год 40-летия самой крупной техногенной катастрофы двадцатого столетия.
И символично, что памятник чернобыльцам находится на проспекте Юности. Подвиг – явление вневременное, не стареющее.
Окна квартиры, которую когда-то получил Виктор Петрович Зинченко, как раз выходят на этот памятный камень. Когда-то он, счастливый новосел, и не думал о подобных символичных совпадениях... Да и сам памятник уже после смерти его тут был установлен. Виктор Петрович ушел из жизни в 2002-м 52 лет от роду. Умер мгновенно – остановилось сердце. За три года до этого он тоже был в критическом состоянии, чудом удалось тогда с того света вытащить. И все это – последствия Чернобыля.
Семья помнит, как вечером ему принесли повестку на сборы. Прибыть в военкомат надлежало утром. Жена заволновалась сразу: что за срочность такая, уж не в Чернобыль ли вас отправляют. Может, не пойдешь – уедешь, заболеешь. Виктор даже разговаривать на эту тему не стал. Резервистов в Чернобыле звали «партизанами». Действительно, все они были гражданскими лицами, вынужденными действовать по законам военного времени. Большинство понятия не имели о том, какой опасности на самом деле они себя подвергают.
В Чернобыле Виктор Петрович работал по специальности – шофером-крановщиком. По возвращении рассказывал о том, какое огромное там было кладбище различной техники. На одной машине два раза никому поработать не удавалось. От радиации краны «рушились» за одну смену. В той битве с невидимым врагом люди с их негромким мужеством и чувством долга были прочнее металла.
Только это о личностных качествах можно сказать. Здоровье, к сожалению, радиация рушит. После возвращения из Чернобыльской зоны 35-летний Виктор и слышать об этом не хотел. Хотя тогда врачи говорили – полученное облучение отразилось на состоянии сосудистой системы. Ситуация будет усугубляться. Через десять лет она ухудшилась до предела, даже онкологи разводили руками: мол, на снимках все сосуды черные, мы их не видим... Жизненных ресурсов организма хватило еще на несколько лет. И то чудом...
Не стареют душой ветераны
Выпускник Ставропольского высшего военного училища связи старший лейтенант Виктор Медяник в 1986 году служил в городе Мозыре Гомельской области, и, когда из военнослужащих его части было приказано сформировать «целинный взвод», он прекрасно понимал, какой «урожай» бойцам придется убирать. Все-таки ракетчик — знал, что такое радиация.
Уже 1 мая их взвод бросили на эвакуацию жителей Брагинского и Хойникского районов Белоруссии. Виктор Тимофеевич (теперь уже пенсионер МВД, полковник в отставке и председатель краевого отделения Совета ветеранов Росгвардии) много повидал за годы своей службы, пройдя кавказские горячие точки. Но даже ему памятна та «боевая задача» в тихих белорусских деревеньках. Правда, в весенние дни 1986-го тихими они не были.
Офицеры понимали, что местные жители по весенней страдной поре нахватались радиации на своих подворьях и огородах выше нормы. Но сами они этого не понимали и не хотели ничего слушать: наперебой доказывали, что посевная, что огороды, что дел невпроворот... Какой-то бойкий старик требовал предъявить народу ту самую радиацию, которой всех пугают... Напряжение было диким... Один кричит, другая в голос ревет, третий корову с поросенком к машине тащит! А уж когда колонна тронулась, такой вселенский стон по округе стоял — как перед концом света. В голос выли и люди в машинах, и животные на подворьях. Воспоминания, как кадры военной хроники. Да и было-то все, как на войне — жара, пыль, жажда (пить-то нельзя ни из колодцев, ни из водоемов), неимоверная физическая и моральная усталость и какая-то безысходность от жалости к этим изможденным горем людям, которых приходилось отрывать от родных мест. И даже слов в утешение было не подобрать...
Был, правда, момент, когда местные сами военных «утешили». Это – крепкие мужики лет чуть за 60. Все – ветераны войны, как позже выяснилось.
– Так, лейтенант, от нас можешь ничего не скрывать, – безапелляционно начал один. – Где немцы?
В первые секунды Медяник подумал, что перегрелся... Какие немцы в белорусской деревеньке в 1986 году?
– Немцы где? – еще более уверенно повторил свой вопрос мужик. – На сколько километров продвинулись?..
Короче, ветераны, прошедшие войну, видя полную эвакуацию населения, пришли к выводу, что на нас опять напали фашисты... И хотели выяснить глубину прорыва вражеских войск на нашу территорию, чтобы организовать партизанский отряд из местных. Готовы были приступить к его формированию незамедлительно. Да, не стареют душой ветераны...
Ядро реактора видел собственными глазами
Михаил Иванович Хлынов руководил региональным отделением «Союз-Чернобыль» больше 30 лет. В прошлом году организацию он «распустил» (его формулировка). Мол, возраст у всех чернобыльцев уже преклонный, и, в отличие от других общественных организаций, смена поколений в ней не происходит. У нас, слава Богу, после Чернобыля не было радиационных катастроф. Так что отработал свое «Союз-Чернобыль», а вот память осталась. Она у каждого своя. Михаил Иванович хранит снимок, где запечатлен весь его экипаж — штурман Валерий Маряскин и
бортмеханик Павел Лужинский. Это они там — в Чернобыле, молодые красивые. Уже давно нет на свете ни Валерия, ни Павла. Летчики получали облучение, кратно превышающее те предельно допустимые для ликвидаторов 25 рентген за командировку. Пилоты же иной раз «хватали» по семь рентген за вылет. А у Михаила Хлынова в полетной книжке есть запись о 28 вылетах в сутки.
Сплоченный, «слетавшийся» в Афгане экипаж майора Хлынова был направлен в командировку в украинский город Овруч тоже в начале мая. По прилете на аэродром кратко объяснили задачу: работать будете с институтом Курчатова, что скажут академики, то и выполнять, вопросов не задавать! Чуть больше Михаил Хлынов узнал у однополчанина, который был командирован в Овруч немного раньше: что работать предстоит в районе аварийной АЭС.
Действительно, вскоре академики назвали летчикам площадки для предстоящей работы, те нанесли их на полетную карту. Утром вылет.
– Первый облет станции меня поразил, – вспоминает Михаил Иванович. – Обычно такие сооружения мы облетали стороной, наши трассы проходили вдали от них. А тут увидели торчащие балки, вокруг развороченного здания валялись разбросанные взрывом элементы конструкции АЭС. В глубине разрушенного реактора что-то зловеще багровело, я поймал себя на том, что совершенно завороженно вглядываюсь в эту глубину. Это было какое-то новое чувство, похожее на то, что испытывал в Афгане, когда приходилось подавлять зенитные средства противника, и все-таки другое. Там все знакомо: прицел, поправки, грохот бортового оружия — страха нет, но организм чувствует смертельную опасность, пробирает холодком спину. Но там — грохот боя и запах войны. А здесь все вроде бы было тихо, но организм сразу почувствовал смерть и насторожился.
Но особо прислушиваться к себе было некогда, началась работа. Вертолетчики перевозили к месту работы сотрудников института имени Курчатова, вели радиационную разведку. В общем, делали, что прикажут. За один день могли быть вылеты и на АЭС, и на площадки, в Киев или Гомель... Нагрузка была бешеная, но тяжелее было другое, когда по поводу того или иного приказа в голове возникал риторический вопрос: «Зачем?» Как-то в мае вертолетчики получили команду забрасывать реактор сверху. Вертолеты загружались свинцом, болванками, дробью, все это сбрасывалось вниз, крыша проваливалась, дополнительно повреждались стены... А вопросов, как мы помним, экипажам задавать было не велено... Вот и не задавали — приказ есть приказ. Зато в июне пилоты этот вопрос в свой адрес услышали. «А зачем вы это делали?» – спросили их новые ответственные лица, сменившие тех ответственных лиц, которые этот приказ отдавали.
В общем, «весело». Особенно если учесть, что защищали летчиков от радиации только тонкие свинцовые листы, которые в кабине они уложили на пол и под сиденья, да респираторы-лепестки или, еще того лучше, противогазы. А в них при жаре за 35 градусов долго не проработаешь. О реальной дозе рентген, которые получали за смену, пилоты иной раз и сами понятия не имели. Просто «накопители», которые все это фиксировали, нужно было каждый день сдавать на зарядку, а это было нереально при тех условиях работы. Одно понятно, что радиации вертолетчики «хватали» куда больше 25 рентген, которые считались предельно допустимой дозой за всю командировку. Михаил Хлынов признается, что в тот день, когда ему пришлось совершить 28 вылетов, первый раз в жизни он упал от изнеможения, лишь выбравшись из вертолета. Еще бы — многотонную машину приходилось буквально втискивать между тридцатиметровыми соснами «рыжего леса», когда лопасти чуть не задевают ветки, а пот заливает глаза и маску респиратора. «Рыжим» этот лес прозвали ликвидаторы — начинавшийся в 200 метрах от ЧАЭС, он был в буквальном смысле выжжен радиацией. Вот там ее действие можно было зримо оценить — сосны стали цвета ржавчины. Оттуда и брали пробы грунта. Дозиметры зашкаливали, а ликвидаторы давали подписку о неразглашении данных дозиметрической разведки.
Такого в кино не снять
Подполковник в отставке Александр Мохов работал в Припяти через год после катастрофы, с апреля по июль 1987-го. К тому времени он уже был замначальника краевых курсов Гражданской обороны в Ставрополе. Так что командировка эта не была неожиданной. В подчинении батальон — 250 человек. Работали в числе многих других на расчистке крыши соседнего с аварийным 3-го блока АЭС. А это сооружение — этажей в шестнадцать. Издали оно, наверное, было похоже на большой муравейник. По всем лестничным пролетам один за другим поднимались люди. Находиться на крыше разрешалось не больше одной минуты. Что можно успеть за это время? Только пробежать ее да несколько кусков бетона ломом отколупнуть или же лопатой ухватить сколотые куски и сбросить вниз. Так и делали. Неостановимый конвейер. Дозиметры страшно фонили. За тем, чтобы подчиненные не «хватанули» лишней радиации, Мохов следил тщательно, а вот собственные рентгены старался по возможности уменьшить в отчетах. Не хотел «заповедные» 25 рентген заработать раньше, чем его бойцы. Получив критическую дозу облучения, человек должен был немедленно покинуть зону радиационного поражения. И эта инструкция действовала четко. А как он, командир, мог оставить своих солдат? Мохов себе такого даже и не представлял...
На пропуске Александра Мохова – лаконичное обозначение «Везде». С ним можно было попасть в Припяти в любую точку, на любой объект. Правда, было не до экскурсий. Хватало того, что видели. Такого эффекта воздействия не добиться никакому фильму — даже самому продвинутому. Не хватит души у компьютерной графики, чтобы изобразить то, что тогда рисовала жизнь на каждом шагу в городе-призраке, из которого вмиг пропали все жители. Пустые глазницы окон многоэтажек, удивленно смотрящих на мир круглыми глазами забытой на подоконнике куклы или игрушечного медвежонка. Брошенные у подъездов вещи, которые хозяевам, видимо, не разрешили взять в автобус... Одиноко скрипящие карусели на детской площадке. Животные, большей частью совершенно одичавшие, уже год кормящиеся охотой. Но некоторые так и не отвыкли за год скитаний от родного дома. Кошки, собаки по многу часов скорбными столбиками торчали у подъездов, словно ожидая, что вот-вот вернутся хозяева. Только в ночь уходили охотиться. А утром приходили вновь.
Эпопея по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, начавшаяся в апреле 1986 года, продолжалась несколько лет. Более 600 тысяч человек из разных городов и весей Советского Союза прошли Чернобыль. Красивое название было у первой на Украине атомной электростанции... И оказалось оно символичным... Чернобыль — вид крупнолистной полыни, которая, как известно, «трава горькая»... Горько оттого, что в свое время не услышали тревожных «звонков» (небольшой аварии, которая была на 4-м блоке несколько ранее), горько, что за головотяпство чиновников первого эшелона, стремившихся при наличии «сигналов» 4-го блока ЧАЭС поскорее ввести в эксплуатацию блок 5-й, наказали «стрелочников». Монтаж ядерного реактора в новом блоке должен был начаться 28 апреля, но, естественно, так никогда и не состоялся. Горько, что последствия вышеозначенного головотяпства, кратно усиленные тем, что даже после катастрофы от народа скрывали масштаб трагедии и степень опасности, тысячам людей стоили здоровья и жизни. Но все-таки надо низко поклониться тем, кто в течение нескольких лет выполнял работы по установке саркофага, по очистке и дезактивации местности и т. д. Сотни примеров можно привести, когда люди, выполняя поставленные перед ними задачи, понимали, что получают смертельную дозу облучения. Но что было бы со всеми нами, если бы не нашлось специалистов, которые, зная и понимая все, жертвовали собой, туша пожары, устанавливая саркофаг, закрепляя днище аварийного блока. Ведь прямо под ним было подземное озеро. Если бы днище прогорело, то озеро разлилось и последствия были бы чудовищны — и не только для Украины, Белоруссии, России. Это была бы уже катастрофа мирового масштаба...
Такой же масштаб катастрофы гарантирован после аварии на любой из АЭС, в том числе и на Запорожской, по которой нередко запускаются ракеты со стороны ВСУ. Понимая, что заказчики и спонсоры этих ударов, мечтая о втором Чернобыле, хотят плохо сделать России, при этом им, по сути, плевать на судьбу Украины, я все равно не могу уяснить одной вещи: почему они думают, что новая радиационная катастрофа (не дай Бог она случись) их не коснется? Ну Европу-то точно «накроет». В 1986-м в Норвегии было зафиксировано повышение радиационного фона. Где Украина, а где Норвегия, что уж о Польше и прочих говорить?..
Нет, конечно, в эти дни и телеканалы Незалежной будут разыгрывать карту Чернобыля в свою пользу: мол, СССР виноват в катастрофе, а великие укры в очередной раз спасли мир.
...Вот даже если на секунду «повестись» на эту риторику, то стоит напомнить «великим украм» следующее: в ликвидации аварии участвовало почти вдвое больше людей из регионов РСФСР, нежели из УССР. Тот же расклад по отдельным категориям: Минобороны, Минэнерго и т.д. Но главное, что тогда никто не занимался такими подсчетами – в ликвидации последствия принимал участие весь Советский Союз.
И еще долго после распада СССР в сознании людей Чернобыль оставался явлением трансграничным, общей трагедией, общей историей, общим подвигом. Для нормальных людей это до сих пор так.
Фото из личных архивов Михаила Хлынова, Александра Мохова, и Музея-заповедника имени Прозрителева и Праве
