Окончание, начало в № 164–165
На этом выполненном карандашом автопортрете – Алексей Кремнев. Это он в лагере рисовал. На Колыме. Руки у Алексея Александровича были золотыми. Он много чего умел – любое дело спорилось.
На земле, даже такой благодатной, как наша ставропольская, иначе не проживешь и семью не прокормишь. Но вот художественный талант – это уж от Бога было. И выжить помогло – далече от родных мест, в лагерях на Колыме.
На оккупированной территории
Сначала все складывалось, как мечталось – даже лучше. Крестьянский паренек из Ставропольского края поступил в Киевское артиллерийское училище, окончил его в 1941-м...
А потом – бомбежка, отступление, лично выполненная ликвидация дивизионных складов (чтоб ничего не досталось врагу), изматывающие боестолкновения в окружении, попытки пересечь линию фронта, прорваться к своим... Потом, уже в городе Золотоноша, пришлось «раствориться» среди местных, перейти на нелегальное положение. Благо гражданскую одежду раздобыть удалось... Их там было несколько человек, бывших сослуживцев, так что кое-чем они немцам вредили. Алексей зарабатывал в это время на жизнь тем, что рисовал портреты на листах ватмана, точнее – перерисовывал их с тех фотографий, которые приносили ему заказчики. Заказы были: люди, разлученные войной, хотели иметь рядом хотя бы портреты близких. Пропуск, позволяющий ему свободно передвигаться по городу, Алексей тоже через одного из «клиентов» получил... Ходил, смотрел, слушал, анализировал. Так и планировались небольшие диверсии. Для серьезных дел у их маленькой группы не было ни оружия, ни взрывчатки, ни средств связи. Поэтому главной целью стал все-таки выход через линию фронта к своим. Но не успели. Были арестованы... А дальше лагерь. И не один.
Хорол, Ковель, Славута, Люккенвальде – в этих городах находились лагеря для военнопленных, через которые прошел Алексей Кремнев. Только один последний – в Германии. Остальные – на Украине. И везде в охране служили украинские националисты. Эти зверствовали похуже немцев.
Алексей пытался бежать уже из Хорола. И ему это даже удалось. Его, обессиленного, голодного, спасла местная девушка. Приютила, принесла нехитрой еды, устроила на ночлег. А утром ее же мать привела полицаев... Украина была территорией контрастов уже тогда, в Великую Отечественную... Внутри одной семьи были герои и были предатели... Собственно, с незапамятных времен так было. И Гоголь об этом писал в «Тарасе Бульбе»: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» Этот горький риторический вопрос для Украины и сегодня актуален... Вот Алексей Кремнев эту актуальность на себе и испытал. Его вернули в лагерь...
По заданию руководителя подполья
Потом, уже в Славуте, он помогал бежать другим... Даже украинская пресса об этом писала. Давно, в 1967 году, когда бандеровские недобитки, прощенные Хрущевым, временно «переобулись» в добропорядочных советских граждан, ненависть затаив на время. Но подавляющее большинство жителей Украинской ССР хранили память о том, что пережито народом в годы Великой Отечественной войны и какой ценой завоевана Победа. А в газете рассказывалось о действующей внутри лагеря для военнопленных подпольной организации, которой удалось помочь освободиться из плена сотням советских граждан. Статья называется «100 метров к свободе».
Дело в том, что в лагере заключенные тайно, ежесекундно рискуя быть разоблаченными или засыпанными землей, прорыли стометровый подземный ход, выходящий за территорию, огороженную колючей проволокой. Через него выводили тех узников, которые могли воевать в партизанском отряде, быть полезными в работе подпольщиков на воле. Партизанское соединение было международным. В нем впоследствии воевал и Алексей Кремнев. Но долгое время он нужен был там, на территории лагеря. Ведь Алексей был писарем благодаря каллиграфическому почерку, за который преподаватели его всегда отмечали. Обратить внимание немцев на этот свой талант Алексею настоятельно рекомендовал руководитель лагерного подполья в Ковеле врач Чамоков. Потом, при переброске пленных в лагерь смерти в Славуте, Алексей должность писаря сохранил. Немцы любили чистоту и аккуратность, а подполью нужны были точные данные о вновь прибывающих партиях военнопленных, о том, кого гитлеровцы собираются вербовать. Эту информацию как раз и предоставлял подпольщикам писарь Кремнев. Через него проходило много документов.
Подпольная организация лагеря держала связь с подпольным центром, которым руководил врач Михайлов, а через него – с партизанскими отрядами. Задачей подполья было – внедрить своих людей в выстроенную немцами систему вербовки.
А гестапо вело эту работу усиленно: склоненных к сотрудничеству с «Великой Германией» пленных направляли в карательные армейские части, так называемые «казацкие», направляли в «школу по борьбе с партизанами». Особенно поощряли немцы добровольно идущих на службу: их и медикаментами снабжали, и продуктами... У врагов нашего Отечества спокон веков так: они не то чтобы любят взросших на российских хлебах предателей – они делают на них ставки. Этим и воспользовался руководитель лагерного подполья врач Чамоков, чтобы внедрить в стан врагов проверенных людей. Это позволило, во-первых, изучить методы противника в борьбе с партизанами. А во-вторых – ликвидировать самых рьяных приспешников фашистов. Одну из таких акций возмездия осуществил подпольщик Хуажев, по приказу Чамокова не только «завербовавшийся» в «казацкий отряд», но и возглавивший его...
В отряд вместе с ним записалась еще группа подпольщиков. Приспешники фашистов были известны им поименно. В удобный момент они всех предателей порубили, а сами ушли воевать в одно из партизанских соединений.
Алексей Кремнев продолжал работать писарем приемного пункта. Для подпольщика это очень важная должность. Она давала возможность свободного доступа во все лагерные блоки и выхода в город по пропуску. Она позволяла даже комиссовать потерявших трудо-
способность «инвалидов», у которых были родные в Славуте. Понятно, что большинство «инвалидов» сразу после выхода из лагеря переправлялись проводниками в партизанский отряд.
Может быть, Алексей и дождался бы освобождения военнопленных советскими войсками, если бы в лагере не появились власовцы – вроде тоже пленные, а по сути сами вербовщики. Прямо зазывали: мол, три месяца курсов – и ты офицер... Форма, одежда, оружие, еда... воевать не посылают. Ты на свободе! Вернуться в лагерь тоже можно.
И Чамоков принял решение.
– Поезжай и возвращайся – с точными сведениями о Власове! – сказал он Алексею Кремневу.
Никакого личного желания добровольно ехать на курсы в Германию у Алексея не было. Но приказ есть приказ...
Он прошел эти курсы и даже месяц в охране Власова взводом покомандовал. Зато информацию собрал полную. Возвращаясь в Славуту, узнал о гибели командира подполья Федора Михайлова, к которому постоянно отправлял «инвалидов» и «тифозных». В больнице под началом доктора Михайлова военнопленные быстро «умирали» – по документам. На деле – уходили в партизанские отряды...
...О смерти Михайлова Алексею рассказал в купе по дороге на Славуту попутчик – офицер жандармерии, получивший новое назначение в Шепетовку. Он в подробностях хвастался, как недавно в Славуте лично вешал главврача больницы, оказавшегося партизанским командира... Алексею потребовалась вся его выдержка, чтобы не придушить жандарма прямо в купе. Силой он обладал немереной. Но подождал момента. Когда на подъезде к городу «размягший» гитлеровец следом за Алексеем вышел в тамбур проводить попутчика, он был «выключен» ударом рукоятки нагана и сброшен с поезда.
Конечно, долго оставаться в лагере после этого Алексею Кремневу было нельзя. Гестапо так или иначе вышло на его след после обнаружения тела офицера жандармерии.
Но Алексей все же передал Айтечу Чамокову сведения о Власове. К сожалению, виделись они тогда в последний раз.
Кремнев воевал в партизанском отряде, выполнял задания, которые впору выполнять внешней разведке. Благо, имея природную способность к языкам, за время работы писарем он хорошо усвоил немецкий. А Айтечу Чамокову не суждено было дожить до Победы. При эвакуации военнопленных через подземный лаз (те самые сто метров) он получил травму. Если бы уходил среди первых, остался бы жив, но он шел последним, никого не оставляя за собой. Чамоков был руководителем подполья. Решение об очередности принимал сам. Иначе не мог... Он был захвачен гестаповцами и казнен.
Если бы были живы Федор Михайлов и Айтеч Чамоков, непосредственно руководившие всем подпольем и в том числе лично работавшие с Алексеем Кремневым, знавшие, какие и чьи приказы он выполнял и какие предоставлял сведения, может, ему и не пришлось бы пережить арест, приговор по пресловутой 58-й статье и Колыму с ее лагерями... Но история не знает сослагательного наклонения. В 1944 году Алексея Кремнева, к тому времени – партизана и разведчика, уже имевшего боевые награды, вызывают в Киев и там арестовывают.
Колыма
...Дочь Алексея Александровича – Екатерина Алексеевна Тютина (Кремнева) – рассказывает, что боевые товарищи отца были в шоке после его ареста. Знавшие его по подполью и партизанскому отряду писали письма в его защиту в разные инстанции и разным ответственным лицам. Но им не поверили – поверили доносу... О том, кто этот донос написал, отец никогда семье не рассказывал. Хотя знал... Родители вообще не любили говорить о том, что им пришлось пережить в лагерях. Но с большим теплом рассказывали о людях, таких же несправедливо осужденных, с которыми их свела судьба... Это были люди, которых по уровню дарования и творчества, безоговорочно можно назвать культурной элитой. Правда, в отличие от нынешних «селебрити», сами себя они так никогда не называли... Дружба с ними прошла через всю жизнь. Друзья Алексея Александровича по партизанскому отряду тоже его не забыли, переписывались, созванивались, приглашали на встречи бывших партизан. Хотя, скорее всего, получали рекомендации из органов о нежелательности его присутствия, но они знали правду, и она была для них важнее. Алексей Александрович это ценил и всегда ездил на встречи с боевыми товарищами.
О лагере он мало рассказывал, он излил свою боль на бумаге. Его дочь дала мне прочитать эти воспоминания. Даже у меня порой зубы скрипели, когда читала про то, как тысячи осужденных (политических вместе с уголовниками), спрессованных в трюмах теплохода «Ереван», восемь дней «болтало» девятибалльным штормом в море, как их «транспортировали» с Сахалина в Магадан, где после санобработки выдали робу и обувь, которую почему-то называли ЧТЗ (рукав от телогрейки, к верхней части которого приделан кусок тракторной покрышки)... Как в такой обувке их под охраной автоматчиков гнали на «4-й километр» (пересыльный лагерь, где на тот момент уже скопилось 40 тысяч мужчин и женщин, свезенных с материка)... «Жилье», которое предоставили для размещения вновь прибывшей партии, представляло собой некое подобие коровника, где можно было бы разместить голов 150 скота. А туда «заселили» несколько тысяч человек. Окошки в этом помещении были не застеклены, а затянуты марлей. На улице – мороз минус 40 градусов... В общем, с самого начала все было нацелено на то, чтобы сломить человека, уничтожить его как личность...
...Алексею помог случай и его собственный талант к рисованию. Он потом этот случай называл забавным. Накануне одного из государственных праздников начальство бросило клич: нужны художники, работать будете в городе, украшать здание к празднику. Из строя разом шагнули шесть человек. Начальник предупредил: если среди вас окажется хоть один «туфтач», отвечать будете по всей строгости. Это ж понятно, чтобы вырваться из этого барачного ада, человек не только за соломинку – за ниточку ухватится.
Алексей и сам ухватился – художником сам себя он никогда не называл. Рисовал для души, технику осваивал самоучкой. Но надеялся, что повезет, помятуя о случае, когда вот так же срочно потребовались пианисты. А когда музыкантов привезли на адрес, оказалось, что нужно поднять пианино на верхний этаж. Логика была проста: грузчик дорогой инструмент уронить может, а пианист фортепиано не уронит...
Но тут задача оказалась именно для художников – за две недели, оставшихся до праздника, нужно было ни много ни мало «выдать на-гора» портреты всех членов
Политбюро. В первую очередь – самого товарища Сталина...
Художникам дали фотографии вождей и листки небольшого формата. Что-то вроде теста, который четверо из шестерых благополучно провалили. Алексея и еще одного парня, который и правда был студентом художественного училища, начальник признал годными для выполнения ответственного задания. Четверых хотел отправить обратно в лагерь – по сути на расправу. Алексей вступился, но хитро, не напором: мол, гражданин начальник, работы много, а времени до праздника мало. Весь объем не осилить вдвоем, разве только если мы кисти из рук не будем выпускать. Но надо же кому-то холсты натягивать, рамы делать, да и на фасаде конструкцию устанавливать...
На удивление начальник не одернул, прищурился только.
– Хорошо, – сказал он, – раз ты тут самый смелый, будешь за старшего...
Бригада ЗК стала победителем соцсоревнования
Старшим ему потом не раз приходилось быть... Алексей Кремнев не пал духом. Сначала он еще верил, что там, наверху, разберутся с его делом. Отправлял письма. В том числе и Сталину. На первое ответа не получил. Во втором обращении к генералиссимусу он писал уже не только о себе. Рассказывал и о том, кто находится в лагере и как обращаются с людьми. «Товарищ Сталин, – взывал он, – здесь гибнет народ, который Вам предан»... Перед отправкой дал почитать письмо соседу по бараку, бывшему прокурору. Тот аж воздухом захлебнулся: «Немедленно сожги. При мне сожги! Тебя же расстреляют!»... Но Алексей все-таки отправил письмо, кое-что смягчил в нем, но отправил...
...А потом по его душу в лагерь прибыл действующий прокурор, с заключенным Кремневым он беседовал десять часов... После чего Алексея вновь отправили на пересылку. После долгих перемещений и этапов Алексей попал в бригаду старателей на промывку касситерита. Металл промывали на морозе в прорубях, работали по 10–14 часов. Норму постоянно увеличивали. За невыполнение лишали еды... В то время Алексей решился на отчаянный шаг. Узнав, что группа готовится к побегу, присоединился к ней. Он не собирался скрываться. Наоборот, надеялся добраться до Москвы, найти людей, которые могут выслушать, разобраться... Их поймали, избивали страшно, положив на дорогу, пустили по людям табун лошадей... Не все беглецы это пережили. Алексей пережил... Вновь стал на ноги и вновь работал – теперь уже в бригаде строителей вбивал в стылую землю сваи. Бригадир Зинченко (бывший полицай) был там по сути надсмотрщиком, по факту – еще и садистом. К отстающим в работе он применял такие изощренные методы воздействия, которым бы и в гестапо подивились. Однажды он попытался «вразумить» и Алексея, но замер, уставившись взглядом в острие лома, которое Кремнев направил ему в грудь.
– Если ты, немецкая овчарка, сделаешь ко мне еще шаг, – я тебя насквозь проткну, – буквально прорычал ему Алексей.
И Зинченко «сдулся», больше Кремнева не трогал. Он и заправлял недолго, его опознал парень, у которого тот самый Зинченко лично казнил всю семью. А после фашистского прихвостня нашли зарубленного топором. Собаке собачья смерть...
Алексей Кремнев скоро стал бригадиром. И удивительно – без издевательств, без окриков его бригада стала выполнять и перевыполнять план и прослыла по всей территории строительства стахановской. О ней даже в газете написали – как о победителе социалистического соревнования. Материал был с фотографией. Бригаду в нем называли комсомольской. Не могли же журналисты написать, что флагманом стройки стала бригада ЗК.
Писем с просьбой разобраться Алексей больше не писал, надеялся, что заметят хорошую работу – может, это поможет выйти на волю...
Любовь оказалась сильнее
...Он вышел после смерти Сталина. Приехал домой в Благодарный и сразу написал Лиде, которую уже давно знал. Весточки от нее, которые чудом удавалось получать в лагере, не только согревали, они спасали. Лида сразу решилась ехать. Она никогда не была на Ставрополье, но не раздумывала ни секунды. Лида ждала их встречи долгих 10 лет...
В тот год на Ставрополье зима была снежной и морозной, дома заметало до крыш. И аккурат перед самым Лидиным приездом из-за заносов было остановлено движение по железной дороги. Поезд стал в Кавказской наглухо, на три дня... Лида сжимала телеграмму от Алексея с обещанием приехать из Благодарного и встретить ее в Ставрополе. Она думала, он, не дождавшись, уехал обратно. Девушка извела себя мыслями: куда ей деваться в незнакомом городе, куда ехать?
Выйдя на перрон, Лида по инерции тащила за собой чемодан и горько плакала. Так и шла, понурившись, глотая слезы, пока не уткнулась головой в чью-то грудь. Она подняла глаза. Перед ней стоял Алексей...
Вскоре они поженились, решив обосноваться в Ставрополе. Здесь строили дом – на две семьи с братом Алексея. Семье «врагов народа» участок не выделяли. Но удивительная вещь произошла, когда они расчищали землю для строительства. Брат, копнув лопатой, остановился, разгреб черные комья и позвал Алексея, протягивая ему какой-то предмет, во что-то завернутый...
– Это же твоя награда! – выдохнул он.
Да, эта была такая же медаль, которую вручали Алексею за его боевые заслуги, а потом отобрали после ареста... Как эта медаль оказалась на участке, даже предположить трудно. Но получилось, что награда вернулась Алексею...
...Кремневы воспитали двух замечательных детей – сына Сергея и дочь Екатерину. Они трудно жили, особенно в первые годы. Трудно, но светло. Они оба были удивительно добрыми людьми, не очерствевшими душой. У них часто бывали гости. Дом был открыт для каждого.
Сейчас Екатерина Алексеевна с улыбкой вспоминает, как однажды мама пустила переночевать вышедшего из тюрьмы незнакомца. Тот к их соседу (тоже сидельцу) приехал, а его дома не оказалось.
Дочь слышала, как отец потихоньку ворчал: мол, зачем пустила. Он же явно уголовник.
– Ну, Алеша, – ласково успокаивала его жена, – человеку же негде ночевать...
– А если он ночью всех перережет, – продолжал упорствовать отец.
– Нет, что ты, – умиротворенно убеждала мужа Лидия Ивановна. – Он же в гости приехал... К другу...
Прошло больше 20 лет, и однажды, придя на могилу матери, Екатерина Алексеевна увидела расположившихся возле маминого памятника двух мужиков достаточно характерной внешности. Сначала испугалась, а потом узнала в одном из них своего бывшего непутевого соседа и его друга, что давным-давно у них ночевал... И они ее узнали. Один, немного смутившись, произнес:
– Мы тут Лидию Ивановну поминаем, – и добавил: – Мы ее часто вспоминаем... Золотой человек была...
...Помнят люди добро... Помнят...
Алексей и Лидия окончили Ставропольский сельхозинститут. В медицинский, о котором мечтала, Лидия поступать уже побоялась... Только в последние годы жизни работала секретарем в поликлинике. И была рада. «Так, – говорила она, – я хотя бы сейчас ближе к медицине буду»...
А вот любовь друг к другу Лидия и Алексей Кремневы пронесли через всю жизнь.
Лидия Ивановна умерла в 1992-м, после шести лет борьбы с онкологией. Все эти годы она знала о своей болезни, но духом не падала. И болезнь, бывало, отступала. Она успела понянчить внучек, успела подать на реабилитацию и получить ее. Даже на съезде репрессированных побывала. Но вернулась уже совершенно без сил... Через неделю умерла, последние слова, которые она сказала своим родным: «Простите меня».
На сороковой день после кончины жены Алексей Александрович пережил клиническую смерть. Но его спасли, он прожил еще семь лет. Однако заявление на реабилитацию подавать не стал. Родные его уговаривали, а он ответил коротко, но так, что не поспоришь:
– Я не знаю, за что просить прощения. Я ни в чем не виноват.
Фото из архива семьи Кремневых – Тютиных
