Блокада: дети Ленинграда

 

Блокада: дети Ленинграда
Это письмо я пыталась прочитать без слез. Не получалось… Агнесса Евгеньевна Зюзина написала о своем блокадном детстве. «Я хотела, чтобы вы сами с моих слов рассказали о моем Ленинграде… Но потом вдруг взяла лист бумаги и начала писать. Вот что получилось. Извините, если немного путанно…»

Это рассказ о том, что не дает днем спокойно жить, а ночью спать: маленькая Агнесса встретила войну в Ленинграде. «Знаете, несмотря на то, что я была ребенком, моя память сохранила много ярких и страшных воспоминаний… Вообще, хотелось бы давно все забыть, говорить об этом не люблю: все до сих пор живо и больно… Но вот некоторое время назад молодой мужчина попросил рассказать: они же ничего не знают… «А вы же маленьким ребенком были, наверное, не помните уже почти ничего». У меня времени не было рассказывать, сказала только, что бомбы падали одинаково на всех: на взрослых, детей, и жили мы все в одном блокадном ледяном аду…»

Потом уже вспоминалась и моя подруга в послевоенном детском доме. У нее не было ног. У другой подружки (маленькой девочки!) было два ранения. Так вот, одна рана под лопаткой уже в 49-м году все никак не хотела закрываться. Мучения приносила страшные… А еще наши мальчишки в 47-м, как раз на День Победы притащили в детский дом, в свою комнату, мину. Хотели посмотреть, что там внутри. Все погибли… А нашли ее в парке, прямо на территории детского дома. Там танк подбитый стоял, мы там играли. Вот там мину и нашли: мальчишек потом толком собрать не могли, стену дома вынесло… Вспоминать долго, рассказывать страшно. Мы тогда первый класс заканчивали, все пришлось после взрыва убирать, отмывать самим… В общем, если в кино показать, зрители не поверили бы…

Все это было, когда мы уже вернулись из эвакуации, с Алтая.

Петроградская сторона

А всю блокаду мы жили у нас, на нашей родной Петроградской стороне. Мама работала в госпитале, дед в горном институте на Васильевском острове, жила с нами бабушка и был у меня брат — Женька. Он старше меня на восемь лет, у него уже мальчишеские забавы были, а потом появились и военные обязанности. Отца у нас не было, его, «врага народа», расстреляли в 1937 году, через две недели после моего рождения. Ему было всего 28 лет. Красивый, молодой мужчина из хорошей семьи, образованный.

Сейчас людям трудно понять, что такое блокада в таком огромном городе. Ведь сейчас отключат где-то воду или газ, все — трагедия. А мы жили… Ну представьте: ничего нет! Ни света, ни воды, ни тепла, ничего не работает в большом городе. Сколько нужно сил голодающему, чтобы изо дня в день приносить ведро воды из Невы. Когда нет сил и не хотят ходить ноги… Наша бабушка утром уходила с саночками. Зимой темнеет рано, дни короткие, возвращалась она, когда темнело. Спали мы, укрываясь всем, что было в квартире: какие-то вещи, даже старый ковер шел в дело. Жгли все, что можно: мебель, книжки, игрушки: грели воду, наливали в бутылки, меня обкладывали… Женька, брат, ходил на крышу дежурить, «зажигалки» сбрасывать. Там ящик стоял с песком: нужно было большими щипцами эти штуки поднимать и бросать в песок. Но песка не хватало, и зажигалки сбрасывали вниз. На Петроградской дома высокие были, семь—восемь этажей, зима, обледенелые крыши с большим наклоном. Взрывной волной легко могло сбросить вниз… И сбросило однажды девочку, ровесницу нашего Женьки.
С нами еще жила младшая сестра нашего отца, Нина. Их семью эвакуировали в Уральск: родственник Нины был старшим металлургом, такие люди нужны были для фронта. В общем, они уехали, а Нину оставили в Ленинграде. Она была беременной, везти опасно, так она и жила у нас. Когда все уходили из дома, мне было приказано сидеть и следить за Ниной, чтобы она воду не пила: от голода бедняжка пыталась хоть водой спастись… Отеки у нее были страшные.

Умер дед

Настал страшный день: умер наш дед. Он умер во второй половине зимы, лежал, одетый в костюм, на столе в другой комнате. Мы не могли его похоронить: пропали бы карточки! А еще потому, что не было сил его везти, а еще потому, что не хотели хоронить в общей могиле… Мы не боялись его, мы уже ничего не боялись.

Помню, как однажды собрались в бомбоубежище. Я не знала, что это такое, радостно собиралась, это же событие какое: мы куда-то идем! Мне казалось, что это очень интересно… А потом выяснилось, что это просто жутко: дом качается из стороны в сторону, все кричат от ужаса, все боятся, что дом рухнет, и нас никогда уже не достанут оттуда, из этого страшного подвала. Больше мы никогда не ходили в убежище. Более того, бабушка поменяла квартиру: жили мы на первом этаже, переехали на седьмой. Пусть уж лучше сразу убьет, чем так страдать… В нашей бывшей квартире на первом этаже все люди умерли от голода.
А наша мама все-таки нашла в себе силы: продала кому-то папино кожаное пальто и свое обручальное кольцо за маленькую буханочку хлеба: нужно было хоронить деда, и они с бабушкой договорились с кладбищенскими работниками, что за этот хлеб деду выкопают настоящую могилу и похоронят. Они с бабушкой положили тело деда в такой узкий посудный шкаф, вроде пенала, поставили на санки и утром ушли на кладбище. Наше кладбище, Петроградской стороны, Серафимовское, за Черной речкой, где Пушкин стрелялся. Дальше — Новая деревня, теперь там есть станция метро. Сейчас я если и бываю в Ленинграде, то в первый же день еду на кладбище: там теперь тоже мемориальный комплекс, как на Пискаревском. Там все наши соседи лежат, там моя бабушка, жена моего брата Евгения… Но вот могилу нашего деда, похороненного с таким трудом, мы так и не нашли. Бабушка долго искала…

Вечная память…

Сейчас думаю вот: Господи Боже наш! Как они прошли это расстояние, голодные, в мороз, и санки со шкафом-гробом… Не могу себе представить, не могу… И хлеб наш помню, ту маленькую буханочку, чтобы другие голодные и несчастные люди выкопали яму. Блокадная зима тянулась бесконечно, я уже не могла ходить, ползала по полу, не могла поднять единственную игрушку, плюшевого медвежонка… Все время снилась еда, зима тянулась бесконечно… А весной люди стали собирать какие-то травы, лебеду, делать из травы что-то похожее на оладьи. Жарили на олифе и ели. Я так и не смогла это есть…

А потом умерла наша беременная Нина. Уже весной она поехала вместе с братом Женькой получить свои карточки продуктовые. Отпускать одну ее нельзя было. На углу Моховой есть церковь, и прямо там у нее начались роды. Ее внесли в часовню, и она умерла. Женя приехал домой в слезах: Нина была совсем молоденькой, младшая в семье нашего отца.

Эвакуация

Нас эвакуировали в конце лета. Бабушка очень не хотела уезжать, надеялась на что-то… Но из города вывозили всех неработающих, детей, иждивенцев, вот наша семья и попала под это дело. Что могли увезти с собой две слабые женщины в моей детской коляске? Подросток с сумкой и я — ребенок пяти лет с сумкой из-под противогаза? Буксир тянул баржи, в которых сидели люди с детьми и пожитками. Был ясный солнечный день… Над нашими головами носились самолеты и бомбили без перерыва, люди кричали, баржи тонули. Другого пути эвакуации не было: только через Ладогу, только там была узкая дорога, через которую можно было вырваться из Ленинграда. Мы плыли до вечера, и все время под бомбежками. А потом мы бежали к берегу по длинному-длинному дебаркадеру, и впереди был пустой и плоский берег. Мы сидим под открытым небом, кругом сгоревшие танки, пушки, техника и бесконечная бомбежка… Какая-то женщина кричит без остановки: убьют, убьют, убьют… Уже темно, а нас все бомбят, осветительные ракеты сбрасывают фашисты и бомбят. И вот тут я как будто заснула, отключилась… Пришла в себя: тихо, моросит дождь, деревянный перрон, я лежу на тачке с багажом, рядом никого, пусто и тихо. Я до сих пор помню и удивляюсь, как в душе маленькой девочки могло родиться странное чувство щемящей тоски, одиночества, острое до боли? И острое чувство тоски… Я лежала и плакала, пока не пришли все наши: они за продпайком ходили, его выдавали перед посадкой в вагоны. В дороге нас тоже бомбили…

Мама тогда, кстати, не знала, что отец расстрелян, и все его вещи хранила. Она так и не узнала ничего, потому что сама умерла в эвакуации, в День Победы, 9 Мая 1945 года. Мы тогда на Алтае были. Привезли нас, а там свои голодающие. Вроде у них и живность какая-то была, но нам дали только овес. Вот его варили и ели… А тут тиф. Мама и слегла. Мы узнали в один день, что кончилась война, что умерла мама и что я заняла ее место на смертной кровати. Меня спасла бабушка: подкармливала, выхаживала….

Возвращение в Ленинград было суровым: нас обокрали в пути. И мы, босые, голодные и грязные, шли по родному Ленинграду… Он уже стал походить на город, люди кругом. Потом был детский дом, а потом — вся остальная жизнь.

Агнесса Зюзина, блокадница, дитя Ленинграда.

Комментарии

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий. Это не займёт много времени.

Неизвестный
Ужас...
Неизвестный
да
Неизвестный
что делать?
Неизвестный
Ужас. Как так жить? Оладия из лебеды на олифе
Неизвестный
вы очень сильные люди.вы победители !!!!!!храни вас господь и царство небесное всем погибщем
Неизвестный
ужас.я рыдаю.как люди жили?как им было тяжело.вечного вам здоровья!
1
Ростелеком. Международный конкурс журналистов