27 января – 82-я годовщина снятия блокады Ленинграда, которая длилась 872 дня (с 8 сентября 1941 до 27 января 1944 года). Общее количество жертв голода, холода и постоянных обстрелов, по последним данным, составляет больше миллиона человек. Даже в многотрудной и славной истории России, в которой очень много дат, где радость и гордость, память и скорбь связаны неразрывно, 27 января – особый день.
Месяц особых дат
Январь для города на Неве – вообще месяц особый. Ведь прорыв блокады в ходе успешной операции советских войск «Искра» тоже был совершен в первый месяц 1943 года, ставшего переломным в ходе Великой Отечественной войны. Это случилось 18-го числа, когда был освобожден Шлиссельбург и ряд стратегически важных населенных пунктов, что позволило установить сухопутное соединение осажденного города со страной, проложив железнодорожную ветку из Шлиссельбурга в Ленинград, и 7 февраля по ней уже прошел первый состав (подробнее об этом читайте на 5-й странице). Но до снятия блокады оставался еще почти год...
К сожалению, время безжалостно. Уже нет в живых защитников города на Неве, да и тем, кого детишками вывозили из осажденного города по Дороге жизни, сегодня уже под 90. Трудно услышать воспоминания о блокаде из первых уст. Приходится обращаться к родным... И к собственным ощущениям, неизменно возникающим у каждого нормального человека, который среди шумного Невского проспекта вдруг замирает у таблички на фасаде дома: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!». Несколько слов, которые производят разрыв в сознании и во времени. Пусть на несколько секунд, но они переносят тебя в блокадный Ленинград, где «белая стылая вьюга по улицам мертвым мела»... А Пискаревское кладбище и вовсе потрясает. Там воздействует все: фигура Родины-матери, держащей на руках лавровую ветвь, немые серые плиты, под которыми покоятся более 400 тысяч человек, интерактивный видеоряд музея и странички с короткими записями, сделанными слабеющей рукой 10-летней девочки Тани Савичевой. Дневник этой маленькой ленинградки на Нюрнбергском процессе предъявлялся как свидетельство злодеяний фашизма... Сколько их было, таких девочек, среди почти миллиона умерших от голода, замерзших, погибших от осколков и погребенных под развалинами домов... Слово «блокада» много чего в себе объединяет: это и трагедия, и подвиг... А в годы, предшествующие СВО, это была еще и территория войны информационной.
Нет, англо-польско-украинское ЦИПсО и сегодня пытается рассказывать о том, что в трагедии Ленинграда виноваты вовсе не немецкие захватчики, а советские власти, которые, во-первых, город не сдали (могли бы людей сохранить), а во-вторых, тырили продукты со складов. Да много какой чуши они несут. Но это враги внешние. Радует, что враги внутренние, которые на своих радиостанциях опросы проводили среди слушателей: стоило ли сдать Ленинград, и прочие «гуманисты на содержании западных грантодателей» нынче уже иноагенты и вообще не в России. Воздух стал чище.
Зеркало разрушенного ленинградского дома повернуто в наше время
Но для того чтобы больше не повторилось в нашей стране этого «культурного» и информационного засилья «перелицовщиков» отечественной истории, чтобы не скатывалась матушка-Россия на край пропасти, в которую сорвалась некогда братская Украина и прибалтийские республики и к которой нас усиленно толкали все 30 лет после крушения СССР, нужно помнить, какую цену заплатил советский народ за Победу в войне с фашизмом. Тем более что история развивается по спирали, и сегодня это как никогда очевидно.
Вот прочитайте стихотворение Вадима Шефнера, написанное в 1942 году в осажденном Ленинграде. Только по дате под текстом можно определить, что оно – из тех блокадных дней. Воспринимается, как будто автор о нашем времени пишет.
ЗЕРКАЛО
Как бы ударом страшного тарана
Здесь половина дома снесена,
И в облаках морозного тумана
Обугленная высится стена.
Еще обои порванные помнят
О прежней жизни, мирной и простой,
Но двери всех обрушившихся комнат,
Раскрытые, висят над пустотой.
И пусть я все забуду остальное –
Мне не забыть, как, на ветру дрожа,
Висит над бездной зеркало стенное
На высоте шестого этажа.
Оно каким-то чудом не разбилось.
Убиты люди, стены сметены –
Оно висит, судьбы слепая милость,
Над пропастью печали и войны.
Свидетель довоенного уюта,
На сыростью изъеденной стене
Тепло дыханья и улыбку чью-то
Оно хранит в стеклянной глубине.
Куда ж она, неведомая, делась
Иль по дорогам странствует каким,
Та девушка, что в глубь его гляделась
И косы заплетала перед ним?..
Быть может, это зеркало видало
Ее последний миг, когда ее
Хаос обломков камня и металла,
Обрушась вниз, швырнул в небытие.
Теперь в него и день, и ночь глядится
Лицо ожесточенное войны.
В них орудийных выстрелов зарницы
И зарева тревожные видны.
Его теперь ночная душит сырость,
Слепят пожары дымом и огнем,
Но все пройдет. И, что бы ни случилось, –
Враг никогда не отразится в нем!
Люди помогали друг другу чем могли
У вас тоже ощущение, что это зеркало из разбитого ленинградского дома словно в наше время повернуто?.. В Белгород, Курск, Воронеж и другие города, где сегодня рушатся дома при атаках беспилотников и ракет... И кто-то из наших современников вот так же всю жизнь будет помнить обломки довоенного уюта и зеркало, в котором отразилась война... Точно так же, как помнил это автор стихотворения, как помнила Тамара Андреевна Воронина (ленинградка по рождению, защитница города на Неве, больше 60 лет прожившая в Ставрополе и всем сердцем полюбившая наш город). Я делала о ней материал несколько лет назад, за три недели до ее смерти.
Помню, как она вспоминала о налетах и обстрелах. А они, семнадцатилетние девчонки, не ходили в бомбоубежище. Сначала прятались от бомбежек у дворничихи в подвальном помещении, где женщина жила с пятью детьми. А потом в дом неподалеку попала бомба, людей, которые укрывались в подвале, накрыло грудой балок и перекрытий некогда капитально выстроенного дома. Оттуда долго слышались стоны, крики, но вручную разобрать завал было невозможно, и техники для этих нужд практически не было.
С тех пор девчата пережидали бомбежки, стоя под аркой между домами. Мол, если убьет, то пусть уж сразу. Конечно, было страшно. Бомбардировщики одним только ревом страх наводили. А уж когда рушились дома рядом... Тамара видела много невероятных спасений, когда человека просто чудом обходила смерть. Например, когда бомбовый удар обрушил угол соседнего дома. А там, в квартире на верхнем этаже, женщина – кричит, плачет... Самостоятельно вызволить ее оттуда очевидцы не смогли, но «вышку» все-таки удалось вызвать, что в то время было большой удачей. Помогли спуститься на землю.
Вообще ленинградцы помогали друг другу чем могли, Тамара Андреевна вспоминала, сколько людей кинулось после бомбежки к госпиталю, когда увидели, что он горит. Раненые прыгали из окон верхних этажей – перебинтованные, без руки или ноги, но кое-как карабкались на окна, пытались спастись. А люди – гражданские, обычные жители города, обессиленные, измученные голодом, натягивали внизу одеяла, старались принять, смягчить удар. Юная Тамара тоже там была, тоже спасала...
И еще на всю жизнь она запомнила один – самый интенсивный – налет. Тамара Андреевна образно называла его «звездным»: мол, фашистских самолетов было, как звезд на небе. Гул неимоверный, грохот, огонь, земля сотрясалась от взрывов...
И все-таки самым страшным было не это. К опасности, которая все время рядом, человек во время войны привыкает. Но к чему так и не смогла привыкнуть 17-летняя Тома, это к смерти, которая присутствовала везде. В переулке, по которому она бежала на работу в свое почтовое отделение, она увидела сразу несколько тел. Люди, теряя силы, облокачивались на стену арки, сползали на землю и больше уже не могли подняться... Такую же картину девушка увидела в одном из подъездов. Ленинградцы умирали, иной раз двух шагов не дойдя до своей квартиры.
Но самое страшное ощущение она испытала уже будучи военнослужащей, когда их послали долбить землю на Пискаревке. Люди умирали от голода сотнями в день. Мертвых свозили туда со всего города. И до тепла надо было успеть выдолбить в промерзшей земле ямы для братских могил. Так вот, там были не просто штабеля мертвых тел. Это была гора высотой в многоэтажный дом...
17-летняя Тамара попала в солдаты, потому что хотела выжить... Она чувствовала, как теряет силы. И вот однажды ее подруга Клава сказала:
– Томка, мы тут скоро умрем, пойдем в военкомат, попросимся на фронт.
В части ее звали «ребенком»
Военком чуть было их не развернул – не сразу поверил, что девчонкам скоро будет по 18. Худенькие, замученные – они выглядели лет на 12, не больше. Но документы девушек его все-таки убедили. И направление в местную часть противовоздушной обороны он им дал – во взвод разведки и наблюдения.
В расположении части, куда новобранцы Тамара и Клава прибыли с пакетом, им пришлось дожидаться командира. Тот отсутствовал долго, и девчонок уложили спать. Тома снова провалилась в какое-то забытье. А потом, еще толком не проснувшись, услышала чей-то негромкий голос:
– Какая красивая девочка... Как жалко, что она умерла... Мы бы ее откормили...
Это девушки из взвода говорили о ней...
Тома удивленно открыла глаза, чем вызвала неописуемый восторг. Девушки в военной форме кричали: «Ура, жива!», смеялись и даже прыгали от радости.
А ведь боевые подруги и правда откормили свою «малышку». Тамара во взводе самой младшей была и самой маленькой по росту. К ней все обращались либо ласково: Томочка, либо просто: «Эй, ребенок!».
Девчонки в их взводе были очень дружные, всем делились. А «ребенка» каждый день усиленно подкармливали, хитростью подсовывая Тамаре вторую порцию. В первую неделю-то они ее больше чаем с сухарями отпаивали – сразу нельзя было ничего более «тяжелого». А потом началось – что ни завтрак, так кто-то из девчонок обязательно показательно морщил носик и громко заявлял: «Фу, опять каша! Не хочу!», и, выдержав паузу, предлагал Тамаре: «Томочка, хочешь кашки?!»
Конечно, Тома хотела. Она лишь много позже поняла, что старшие подруги вовсе не капризничали, они своего «ребенка» выхаживали, по очереди подкармливали. Тамара Андреевна всю жизнь с большой нежностью их вспоминала.
Такие добрые чувства друг к другу фронтовые подруги через годы пронесли. Одна из девушек после войны на Витебском вокзале диспетчером работала. А Тамара каждый день на этот вокзал на электричке с работы приезжала. И, только лишь выйдя из вагона, слышала по динамику голос подруги: «Для Томочки!» – и сразу начинала звучать какая-то любимая ее мелодия или песня...
Много раз избежала смерти
...Конечно, люди в части ПВО были разные... Как говорится, «в семье не без урода». Но даже о таких Тамара Андреевна, будучи человеком незлобивым и незлопамятным, говорила без агрессии. Девицу, которая выполняла обязанности ротной, чья самонадеянность и самоуправство привели к большому количеству потерь среди личного состава, характеризовала так: «Безграмотная она была, а командовать любила». Смущаясь, интеллигентная Тамара Андреевна вспоминала, какие команды отдавала эта «начальница»: «В одну ширинку становися!» Посмеивались девчонки над этой «командиршей», но подчинялись. Что делать...
Но однажды взвод разведки и наблюдения отказался выполнить ее приказ о построении на плацу, и это спасло девчонкам жизнь. Их часть была дислоцирована на улице Некрасова. Это центр города, который при налетах немцы утюжили нещадно. Объявлена воздушная тревога, а эта горе-командирша командует «на построение»... Они и не вышли. А вот саперный взвод построился, и бомба угодила в строй. Прямое попадание. Там месиво было из людей, даже ленинградкам, уже сотни людских смертей видевшим, на это смотреть было жутко... К сожалению, безрассудная жажда самоутверждаться за счет других и самодурство, рожденное от безграмотности, даже в мирное время чреваты тяжелыми последствиями, а в военное – эта «гремучая смесь» приводит к трагедиям...
...Тамару Бог все-таки хранил. За время блокады смерть много раз с ней рядом ходила. Да вот не дотянулась...
Хоть девушку в части «ребенком» и величали, но она была в первую очередь солдатом, и боевые задачи наравне с другими выполняла.
Отслеживала воздушные цели, а потом с замиранием следила, как по ним работали наши зенитки и авиация. И самым большим счастьем было, когда фашистский самолет покидал поле воздушного боя, теряя высоту и оставляя за собой огненно-черный дымящийся хвост...
...Еще девушек посылали нести службу на финской границе, когда ожидалось, что эти союзники гитлеровской Германии, имеющие большие планы на наш Ленинград, предпримут войсковую операцию.
Часто девчонок из части посылали рыть окопы, немцы их обстреливали, поливали свинцом из самолетов... Особенно фашисты «шалели», когда приезжал наш бронепоезд. А приезжал он каждый день, делал три выстрела и отбывал восвояси. Почему только три, никто не знал. Видимо – в целях экономии снарядов. Зато немцы патронов и снарядов не жалели, всю землю в округе взрывами «перепахали», а по бронепоезду так ни разу и не попали.
А один раз именно «на окопах» не иначе как Ангел-хранитель Тамару своим крылышком прикрыл... Вот в тот день она имя «ребенок» оправдала. Про все опасности забыла, когда разглядела на полянке неподалеку от траншей алые точечки земляники. И побежала к той полянке, стала рвать ягоды, которые с начала войны не пробовала. «Фьють», – прожужжало над ухом. И так противно прожужжало, что Тома головой мотнула так, что аж сама вправо качнулась. И опять у самого уха: «Фьють». «Ну настырные же здесь комары!» – злилась девушка, раскачиваясь в обе стороны, чтобы отогнать назойливых насекомых. Но они еще пару раз «просвистели» возле ее уха. И тут она услышала свое имя и еще кое-что не очень вежливое, доносившееся со стороны окопов. На бруствере стоял офицер, кричал: «Иди сюда!», ругался и махал руками так, что, казалось, взлетит. Тома бросилась к окопам, где ей популярно объяснили, что в лесочке за полянкой немецкий снайпер сидит. И жужжали у нее над ухом его пули, а вовсе не комарики...
Со Ставрополем случилась любовь с первого взгляда
В части ПВО Тамара служила до 1948 года. Потом познакомилась с будущим мужем, с которым ей суждено было прожить в любви и согласии 73 года.
Кочевая офицерская служба и забросила семью Ворониных в Ставрополь. Георгий Иванович служил в Ставропольском авиационном училище, Тамара Андреевна работала там же лаборанткой. С нашим южным городом у них случилась любовь с первого взгляда. Сначала Тамара Андреевна, приезжая в Ленинград в гости к родным, каждый раз повторяла: «Вы даже не представляете, какой вкусный хлеб в Ставрополе!» А потом и сам наш южный город стал для ленинградки Тамары и сибиряка Георгия дорогим и родным. Настолько, что даже от предложения о переводе в Ленинград супруги Воронины отказались. Решили здесь остаться. Тамара Андреевна даже в те, последние недели своей жизни, все восхищалась, каким Ставрополь стал уютным и красивым, как он хорошеет день ото дня...
Сегодня я решила вновь написать об этой женщине. Уж очень она мне в тот первый и последний наш разговор в душу запала. Да и не поместилось в первый материал все, что она тогда рассказывала. А сейчас еще и дочь ее, Лидия Георгиевна, много интересного из рассказов мамы вспомнила.
Может, и еще вспомнит. У Георгия Ивановича Воронина в марте 100-летний юбилей. Так что мы о нем тоже напишем.
– О папе так много рассказать не получится, – предупреждает дочь. – Это мама у нас рассказчицей была. Как соберутся гости за столом, она и начинает вспоминать свои истории... А папа не успевал...
Ну ничего, мы все равно напишем. И Тамару Андреевну снова добрым словом вспомним. Очень светлым она была человеком. Даже в ее воспоминаниях о блокаде этот свет пробивается. Помните, у Булгакова: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а звезды останутся». Пусть это сказано о другом времени. Это истина на все времена. Беды, войны, испытания проходят, а звезды остаются. И остается с нами тепло человеческих душ. Даже когда эти души уже смотрят на нас с небес.
Фото из архива семьи Ворониных и военной хроники
