Завтра – годовщина аварии на Чернобыльской АЭС, самой страшной техногенной катастрофы за всю историю цивилизации
Жаркий апрель 1986-го
РБМК-1000 – канальный реактор большой мощности – разорвало горячим газом, а твердые частицы из самого реактора – плутоний, уран и остальные продукты распада – были разбросаны взрывом и разнесены ветром по огромной территории. Процесс их распада длится десятки, а некоторых – сотни лет. Сама авария произошла стремительно – за 40 секунд, а последствия аукаются людям и сейчас – 38 лет спустя. Воздействие радиации, даже если оно не превысило допустимой нормы, бесследно не проходит. Хотя и у ликвидаторов, и у жителей города Припяти и сотен сел и деревенек, эвакуированных из зоны отчуждения, все эти показатели были превышены многократно. Да и не только у них... Первомайские демонстрации никто в зоне заражения не отменял, занятия физкультурой на свежем воздухе – тоже... Апрель 1986-го был очень жаркий. Люди копались в огородах, ехали на дачи, на природу, детишки в песочницах играли... Что на ЧАЭС был пожар, знали те, кому он был виден, но масштаба беды простые граждане в эти первые дни после аварии не осознавали. Что говорить о них, если даже на запросы руководителя БССР Николая Слюнькова (по его собственным воспоминаниям) никто из Кремля не отвечал вплоть до 3 мая. Да и то это был не ответ, а приказ: начать эвакуацию жителей таких-то и таких-то районов Белорусской ССР.
План эвакуации жителей 30-километровой зоны вокруг атомной электростанции был разработан еще за 20 лет до аварии, на этапе проектирования ЧАЭС. В теории это выглядело так: население вывозится на три дня. За это время специалисты проверяют воду, землю, строения на предмет радиационного поражения. Если нужно – проводится дезактивация жилых домов, после чего жителей возвращают... Но, конечно, никто и предположить не мог, что когда-либо до такого дойдет.
А произошло все гораздо хуже – масштаб аварии развеял в прах все «теории» и «планы». 90 процентов ядерного топлива разлетелось над Европой, Украинской и Белорусской ССР и несколькими областями РСФСР. Например, в Калуге радиационный фон был повышен, при том что расстояние от места аварии до Калуги – 540 километров... Да что там говорить – Норвегия обнаружила у себя повышенный радиационный фон. А потому что воздушные потоки не сверяются с «теорией» и ни у кого не спрашивают, куда им гнать радиоактивные облака... Ставрополью, кстати, в те дни повезло больше многих: у нас тоже в течение достаточно длительного времени после аварии делались все нужные замеры – фон не повышался.
В голос выли и люди, и животина
Председатель Ставропольского краевого совета ветеранов Росгвардии полковник в отставке Виктор Медяник в апреле далекого уже 1986 года был старшим лейтенантом и служил в воинской части связи в Гомельской области. В то время его только что назначили командиром целинного взвода.
Была такая практика в СССР: отправляли военных в период жаркой летней страды в степи Казахстана – тамошним колхозникам помогать в сборе урожая. Как они шутили тогда: «Снова целину поднимать»...
Но другой «урожай» пришлось собирать военным: поднимать не пашни и не поля, а людей, увозя их с обжитых и дорогих сердцу мест. После аварии на Чернобыльской АЭС целинный взвод под командованием старшего лейтенанта Медяника выполнял приказ по эвакуации жителей Брагинского и Хойникского районов, попавших в «зону отчуждения». От этих белорусских деревенек, что Виктор Тимофеевич запомнил на всю жизнь, до города Припяти, которому суждено было стать городом-призраком, гораздо меньше 30 километров, а до речки Припять – и вовсе рукой подать.
Хуже было то, что люди не понимали степени опасности радиации, о масштабе катастрофы даже не догадывались. О том, что в больницах уже умирают от лучевой болезни пожарные, принявшие на себя запредельное количество рентген, никто и понятия не имел.
Даже военные не знали, что конкретно произошло на Чернобыльской АЭС.
– Мы знали только, что там был пожар, – говорит Виктор Тимофеевич. – Больше никто ничего не объяснял. Был приказ вывезти людей в Витебскую область... Все.
Да, действительно, генсек Горбачев сподобился выступить с обращением к народу только на девятнадцатый день после катастрофы – 14 мая. А еще 25 лет спустя он впервые попытался объяснить на иностранном каком-то телевидении, почему тогда он так долго ждал и почему ни парады, ни футбольные матчи, ни прочие массовые мероприятия в зоне радиационного заражения не были отменены. Сказал, мол, задача была не допустить паники... А о том, что неизвестность и недооценка опасности в данном случае намного страшнее правды, приснопамятный последний генсек и иже с ним не подумали.
Люди не понимали, почему должны уезжать из родных мест. Да еще весной, когда работы что в колхозе, что на своем подворье – море. Каждый час дорог. А тут уезжай, незнамо насколько, да еще скотину бросай. А кто ее доить будет, кто кормить?
Ну что военные могли ответить на эти постоянно звучавшие вопросы? Ответа «радиация» народ не понимал – один шустрый мужичок требовал немедленно предъявить народу эту самую радиацию...
А другие, постарше, отозвав командира в сторону, серьезно спросили:
– Насколько близко подошли немцы?
– Какие еще немцы? – опешил старлей.
– Слушай, лейтенант, нам ты все сказать можешь, – не отставали старики. – Мы все тут фронтовики, партизаны. Понимаем: раз деревни эвакуируют, значит снова немцы на нас напали. Ты только скажи: мы за день партизанский отряд соберем...
…В другое бы время смешливый Медяник точно про эту инициативу старожилов всем бы рассказывал вместо анекдота. Но происходящее к веселью не располагало, как говорится: «Это было бы смешно, когда бы не было так грустно»...
Так грустно, что Виктор Медяник вот такие метафоричные стихотворные строки написал:
Из черного в черный тишины переливы.
Им грезилась мякоть травы
В последний момент отчаяния.
И если это оцените вы,
Помяните минутой молчания...
Да, Виктор Медяник не только офицер, он еще и поэт. Так что в окружающей суровой действительности открывал и прекрасные, не сочетающиеся с происходящим черты. Какая-то необычайно яркая была зелень векового леса со всех сторон, окружавшая бросаемые деревеньки, слишком буйным разноцветьем цвела черемуха... Красивые это были места, навсегда оставляемые людьми. А он все думал: за что им такая беда, такая судьба?
И вот эти думы были тяжелее, чем чудовищно напряженная работа в опустевших деревнях, где приходилось что-то отмывать, что-то закатывать бетоном, снимать шифер с крыш... Это при том, что стояла вовсе не майская, а словно июльская вязкая жара...
Наверное, самые тяжелые воспоминания из его жизни – эти первые месяцы после аварии на Чернобыльской АЭС. Виктор Тимофеевич много людского горя видел в своей жизни – и за время службы помощником коменданта Чечни в период контртеррористической операции, и в Цхинвале в августе 2008 года, и на ветеранской общественной работе. Но он так и не смог забыть жаркий май 1986 года и протяжный – в сотни голосов – вой, висящий над сиротеющей белорусской деревней. В голос тогда выли и люди, которых увозили на машинах, и животина, которую бросали из-за неведомой для сельских трудяг беды с названием «радиация».
