Владимир Меньшов: «Ничего поменять я бы не хотел»

.

 Это интервью с актером, режиссером и сценаристом Владимиром Меньшовым мне удалось записать в дни проходившего недавно в Железноводске кинофестиваля «Герой и Время».

– В истории Ставропольского краевого драматического театра имени Лермонтова много знаменательных фактов. Немногие из Ваших поклонников знают о том, что в далеком 1965 году Вы служили в нашем театре. Расскажите об этом подробнее.

Владимир Меньшов в окружении зрителей на кинофестивале «Герой и Время» в Железноводске.
Владимир Меньшов в окружении зрителей на кинофестивале «Герой и Время» в Железноводске.

– Я учился в Москве в школе-студии МХАТ. После второго курса мы с Верой Валентиновной Алентовой поженились, и ректор обещал, что после окончания нас пригласят в качестве актеров во МХАТ. Но, как это часто бывает, обещания не всегда воплощаются в реальность. В результате всех перипетий моя жена осталась в Москве в театре Пушкина, а я остался ни при чем и уехал в Ставрополь к Рахлину, который в это время стал главным режиссером Ставропольского драматического театра и набирал труппу из молодых ребят. Несколько актеров приехали из Саратова, из ГИТИСа. Один я был из театра-студии МХАТ. Это был полезный опыт для меня. Я играл какие-то роли, но главное, именно здесь я впервые стал позиционировать себя как режиссер. На нескольких спектаклях работал в качестве ассистента режиссера, потом мне доверили постановку детского спектакля «Белоснежка и семь гномов».

– Владимир Валентинович, какие дороги после этого привели Вас в кинематограф?

– Через год я показал свои работы Михаилу Ильичу Ромму, рассказал о своем желании стать режиссером кино. Работы понравились, и я стал аспирантом ВГИКа, мастерской Михаила Ромма. В этом были свои плюсы и минусы: я имел возможность плотно общаться со своим наставником, но вот снимать свои фильмы не мог, потому что в аспирантуре не предусмотрены деньги на съемку учебных, курсовых и дипломных работ. А для студентов они выделялись. Поэтому я, наверное, стал единственным в мире аспирантом, который боролся за право перейти в студенты. Мне это не удалось, и свою единственную учебную работу пришлось снять на свои личные сбережения. Это была десятиминутка под названием «К вопросу о диалектике восприятия искусства и лжеутраченное мировоззрение». Первая часть называлась «Утверждение», вторая – «Отрицание», третья – «Отрицание отрицания». Вот такая гегелевская триада. На самом деле это фильм о том, как девочка с мамой приходит в театр смотреть «Аленький цветочек». Спектакль волшебный, ребенок в восторге, абсолютно верит всему, что происходит на сцене. В антракте мама ведет дочку за кулисы и отлучается. Ребенок предоставлен сам себе, гуляет по закулисью и видит неожиданные для себя вещи: Баба Яга обнимается с Аленушкой, Кикимора примеряет туфельки, которые не подошли Золушке. Тут и наступает фаза «отрицания». А заканчивается история так: юная зрительница снова сидит в зрительном зале, равнодушно смотрит на «обманку», которая вокруг нее разворачивается, но постепенно ее затягивает игра актеров, и, забыв обо всем на свете, она с детской непосредственностью начинает кричать: «Аленушка! Не открывай Бабе Яге, не ходи туда, там тебя съедят…». Вот такая получилась симпатичная короткометражка, но, несмотря на это, после окончания аспирантуры я вновь оказался нигде и никем. Михаил Ромм к этому времени умер, и я остался «на бобах».

– А как же кинокарьера?..

– Кинокарьера началась с того, что мой друг по ВГИКу Александр Павловский искал материал для своей дипломной работы. Он прочитал рассказ В. Катаева «Ножи» и захотел снять по нему «яростную комедию». Мы вместе написали сценарий и послали его Валентину Катаеву. Текст писателю жутко не понравился, и он категорически запретил снимать. Выручил мастер – Михаил Ромм. Он послал письмо автору рассказа, и тот капитулировал перед таким авторитетом, сказав «делайте, что хотите». Так случился этот фильм. Снимали его на Одесской киностудии. В нем я впервые увидел себя на киноэкране в качестве актера. Это был шок! Все не то, и всё не так! Съемочный процесс проходил под мои причитания, что фильм будет загублен, но в итоге мы сняли кинокартину, которая оказалась очень удачной. Ее успел увидеть Ромм. В 1971 году эта лента получила приз на одном из украинских кинофестивалей «Молодость», к ней был интерес у ВГИКовской режиссуры. Следующий наш совместный с Павловским фильм назывался «Мы – Архимеды». Я переписал сценарий к нему, фильм тоже оказался удачным, понравился зрителю. Я продолжал писать сценарии, написал даже пьесу.

После смерти Ромма меня поддержали замечательные сценаристы – Ю. Дунский и В. Фрид – авторы сценариев фильмов «Служили два товарища», «Экипаж», «Жили-были старик со старухой». Под их чутким руководством я много писал, и они настаивали на моем переходе в сценарный цех. Но мне стали предлагать роли в кино. Была картина «Человек на своем месте» на «Мосфильме», на который я мечтал попасть, и вдруг мне предложили сыграть в фильме главную роль. А партнерами стали Армен Джигарханян, Лев Дуров, Настя Вертинская, Виктор Авдюшко. Фильм тоже оказался удачным. Я получил приз «За лучшую мужскую роль» на Всесоюзном кинофестивале, а это, по сути дела, советский «Оскар». В итоге, после многих злоключений мне наконец доверили снимать фильм «Розыгрыш», и здесь началась моя нынешняя карьера режиссера. Это затягивающая профессия. Режиссура требует полной «гибели всерьез», как говорил Пастернак.

– Как снимался всеми любимый и популярный в народе фильм «Любовь и голуби»?

– Сначала я думал, что это будет такой лирический фильм с многочисленными кинонаблюдениями за жизнью села, дойкой коров, выпасом скота… Но когда началась работа, я понял, что это – от лукавого, то есть фильм-то о другом. Володя Гуркин, изумительный драматург, писал этот сценарий для театра, для игры на сцене. И я решил тоже пойти по этому пути – подчеркнуть театральность зрелища. В Сибири мы подсмотрели, как для чистоты дворы покрывают тесом. Когда двор, в котором снимали, мы тоже покрыли тесом – образовалась сценическая площадка, и актеры сразу заиграли по-другому, не имитируя сельские будни, а купаясь в юморе сельской глубинки.

– Приходили ли к Вам творческие идеи во сне?

– Нет. Я поражаюсь снам Федерико Феллини, который целые сюжеты разыгрывает во сне, с Пикассо беседует. В Москве была замечательная выставка «Сны Федерико Феллини» – удивительные живописные полотна. У меня все сны однообразны: я всегда что-нибудь теряю и ищу. Вот такие мучительные и неприятные сны. Прозрений во сне у меня не случается.

– Как родилась идея комедии-фарса «Ширли-Мырли» – истории с политическим и криминальным юмором?

– Пришли ко мне ребята-сценаристы с весьма расплывчатым синопсисом о близнецах, об их подмене и комедийных ситуациях вокруг этого. Написали несколько сцен, мне они показались неудачными. Стали вместе придумывать, переписывать, фантазировать. Я постепенно втягивался в работу, совершенно не думая о том, что буду это снимать. Сценарий мы все вместе писали целый год. Если бы я один его писал – это заняло бы лет пять. В итоге мы написали сценарий, читая который, люди падали со стульев от смеха. Директор «Мосфильма» дал денег на эту картину – один миллион долларов, и я решил снимать этот фарс. По-моему, картина получилась, мне очень нравится, что у нее есть поклонники и среди простого народа, и среди интеллигенции. А как-то я оказался в компании академиков, и выяснилось, что для них – это шедевр, они очень часто его пересматривают.

– Вы работали одним из продюсеров на фильме о Якутии «Белый ягель». Как получилось, что кино о регионе получило Вашу поддержку, какое Ваше участие было в этом проекте и что Вы думаете в целом о региональном кино?

– Я думаю, что региональное кино должно развиваться. Это какие-то новые миры, которые мы еще до конца не осознали. Когда я пришел в кино, в квартирах не снимали. Это было невозможно из-за громоздкой аппаратуры. Поэтому для того, чтобы снять маленькую комнатку, строили большие павильоны. Сейчас студии практически не нужны, потому что можно снимать кино и на телефон. Вот что случилось в нашей жизни и вот что нас обескураживает. Это дикий технологический рывок, который произошел с нами за последние 20 лет. И кино для меня утратило свою сакральность. Ведь раньше оно было чем-то недостижимым и очень дорогостоящим. У нас была высокая материальная и моральная ответственность. Новый фильм был событием. Собирались целые худсоветы для обсуждения фильмов. Сколько бессонных ночей мы провели в спорах о кинолентах, которые нас поразили. Я помню, как перевернул меня фильм Феллини «Восемь с половиной». Я вышел и ходил всю ночь по Москве один, потому что был совершенно потрясен! Еще одно потрясение – фильм Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Он перевернул мне душу. Нам говорили: «Вы получаете трибуну, чтобы обращаться к зрителю, к людям. Вы должны хорошо понимать, что вы им скажете и зачем вы это сделаете». И вдруг все это ушло.

– Вы считаете, то, что сейчас можно снимать кино на телефон, бытовую камеру, обесценивает художественность кино или все-таки есть современные фильмы, которые дотягивают до той образности, которая была раньше?

– Пока я таких фильмов не видел, но по истории кино я знаю, как разгромленная Италия после Второй мировой пыталась сделать свой кинематограф. Италия довоенная снимала «кино белых телефонов» – это такие истории из жизни миллионеров, шикарные дамы должны были быть в роскошных мехах и дорогих автомобилях. Это было типичное итальянское кино. А после войны на такой кинематограф денег не было, и появился Росселлини с фильмом «Рим – открытый город», который снят был, что называется, «на коленке», за бесценок, с неизвестными артистами, которым ничего не платили. Там дебютировала Анна Маньяни, помощником режиссера был Лукино Висконти, принимал участие Феллини и даже Антониони чего-то там тоже наснимал… И из этого всего вырос неореализм, а через полтора десятилетия мир накрыла «Новая волна», и вдруг эти бунтари-новаторы оказались потрясением, стали великими направлениями в кино конца 40-х – начала 60-х годов прошлого века. Это относится и к региональному кино, которое вполне может проявить себя ярко и неожиданно… Сказать, что это второсортное кино, – ни в коем случае. Но сказать, что это будет увидено широким зрителем, я тоже не могу. А это самое главное: если образовывается обратная связь, если я снимаю для вас кинокартину, а вы, посмотрев ее, начинаете бредить ею, тогда появляется Большое кино, как это случилось с неореализмом.

Предполагаю, что такого уже не будет, свой Золотой век кино уже пережило. Для меня сейчас очень показателен успех Тарантино. К его фильмам относятся серьезно, его объявили чуть ли не новым богом, между тем он делает, по большому счету, пародийное кино. Из современных фильмов мне очень нравится фильм Ларса фон Триера «Рассекая волны» – глубокая, умная и серьезная картина, в остальных мне не хватает обращения к душе, а не к спецэффектам.

– Кого из современных российских и зарубежных молодых режиссеров Вы могли бы назвать перспективными, кто уже проявил себя, у кого есть потенциал?

– Я стал меньше смотреть, мне надоедают разочарования, которые я переживаю во время просмотров. Разочаровывают меня и критики, которые пишут заказные рецензии, которые сбивают с толку зрителя. Одна из самых удачных картин последнего времени – «Горько» Жоры Крыжовникова. Она смешная, талантливая и не уничижительная по отношению к своей стране. Недавно мне попался на глаза фильм «Вий» Егора Баранова – он хорошо сделан, мне понравился. А не нравятся мне фильмы, в которых не хватает таланта, не нравятся фильмы  – подражание американскому кино. Кинематограф нуждается в серьезных переменах – и русский, и мировой. Свежих идей катастрофически не хватает.

– Если бы была возможность все начать сначала, Вы бы что-то поменяли в своей жизни?

– Характер, встречи, друзья, любимые – все это рождает, в конечном счете, те фильмы, которые у меня получились. Фильмы получились неплохие, поэтому ничего поменять я бы не хотел.

Марина РОМАШКО.

 

Ставропольский краевой драматической театр, кинофестиваля «Герой и Время», Владимир Меньшов, Ставропольский край, Железноводск

Комментарии

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий. Это не займёт много времени.

1

Другие статьи в рубрике «Культура»