Не умею вязать носки...

Наталья Буняева
Мои коллеги на войне
Мои коллеги на войне

Мало места... Ну дали бы хоть раз от души, на всю газету написать! Но сейчас зачем? Утром было как­то больше места для грусти. Сейчас просто работаю, не до бессильных слез.

Вот меня многие спрашивают: а откуда вы знаете вот того человека или меня, к примеру? А я не знаю. Достаточно поговорить ­ и все: если человек интересен или история, которую он принес, интересна — я как будто «влезаю» в его кожу. Мне радостно его радостью, больно его болью...

Причем мои основные посетители — бабушки, которые дома уж всем все рассказали, всем надоели и ко мне приходят излить душу. Пару месяцев назад приходила моя маскировщица. Вот когда я пожалела, что места маловато! Отвоевать всю войну, видеть всю мерзость жизни, выжить и остаться человеком... А я смогла бы? Не знаю. Но дома ревела долго, пока муж не прикрикнул, что ему мой рев по поводу и без повода уже в печенках... Поэтому, жалея печенку своего дорогого разведчика, попробую рассказать о том, что скрывается в душе и выплескивается, когда никто не видит...

Я не буду писать о статьях, коих много, но они о том, что: «Ой, спасибо, вы так помогли!», хотя это тоже приятно, не скрою. Я буду писать о горе. О том, что мучало людей и несколько десятков лет назад, и мучает сейчас. Я буду писать, какая я добрая. Иногда совсем недобрая... Иногда я — как будто и не я. Не ожидаю от себя ничего: как будет, так и будет.

Помню, ко мне зашел мужчина, присел... И начал валиться как­то набок. Хорошо, были люди и его подняли, водичкой побрызгали. Он спасал сына от страшной болезни, поставив на кон все, что мог. Он буквально выкрал его из больницы в Москве, где лечения ребенок не получал. Летел на самолете в Израиль. Там искали донора, в общем — парень жив и здоров... Но сколько сил и здоровья это отняло у всех посвященных! Днем еще вроде держишься, ночью ревешь так, что кровать трясется... И сколько таких отцов и матерей было. Я как­то заглянула в специальный блокнотик. И выкинула его. За строчками в газете были переговоры с клиниками, уговоры и взывания к совести и Богу, русские врачи, которым «доставались» наши дети. Там же лежали письма от партийных деятелей: у них просили денег. Откликнулся один Жириновский. Он смело может считать этих с трудом вырванных у смерти ребят своими детьми или внуками... Он тоже договаривался, что­то кому­то, видимо, платил и даже пытался протащить спорный в нашей стране закон о трансплантации.

Мы с родителями и их детьми крепко держались за руки. До тех пор, пока я была здорова. Потом целый год непереносимой боли, операции, неподвижность, врачи, которым я готова и сейчас руки целовать... Теперь болезнь будет трепать меня до тех пор, пока не добьет. Врачи смеются: сто лет проживешь! А что? Видали мы старушек и столетних! Ничего так... Жалко только, что не все дети доживают до столетия мамы... Опять слезы, и опять нет. Не хочу я сто лет. В общем, выжила: мне и редакция помогала, и муж вкалывал как проклятый, и друзья из Темнолесской, моего любимого (ох, сколько я за него «отгребла!») реабилитационного центра для наркозависимых. В общем, выползла...

И как это часто бывает, к обычным обязанностям: новости, это напиши, туда зайди, прибавилась еще одна. Не обязанность, нет. Тут надо детство вспомнить.

Когда­то я жила практически рядом с Ботаническим садом. А через дорогу лес, куда мы, детвора, забирались и играли в какие­нибудь прятки... И ведь не боялись ничего. Мне было лет 10. Вот там, в лесу, нашли мы человеческие кости. Кто­то самый умный побежал домой, вызвал милицию. И мы сидели с милиционерами в лесу, ждали кого­то... За это время я успела рассказать все, что знаю о расстрелах на аэродроме, о расстрельных ямах, о том, что кости вымыло дождями... И даже показала отверстие от пули. Почему не боялась? Не знаю. Я и сейчас не боюсь. Потом дяденька милиционер (лет 25­35) приходил к нам домой, благодарил, что­то говорил родителям. Приятное, наверное. Вследствие чего мне было заказано появляться в тех местах. Кстати, тогда мне почти каждый день снился один и тот же сон: две огромные лошади, черная и белая, кружат вокруг меня, скаля белые зубы... Теперь сон этот снова снится. Жуть какая­то.

Ну так и продолжу, как говорит моя подруга. Когда болезнь перешла в стадию ремиссии и я смогла как­то ею управлять — пришло то, от чего моя мама чуть в обморок не упала. Я стала искать людей. Самый первый был солдатик, о котором, в общем­то, все было известно. Пришел мужчина с фотографией: дочка, помоги найти отца. А чего его искать? Надо было просто подумать, и все. Отец, молодой совсем боец, написал на фото, где он воюет, число, что­то еще... Просто надо было заглянуть в электронный архив, что и сделали тут же. Нашли все: и в какой день был бой, как и куда ранен, когда умер и в каком санбате. Покопавшись в интернете (дай Бог здоровья тому, кто его придумал), нашли и санбат, и фотографии братской могилы, и даже надпись, отдаленно напоминающую фамилию разыскиваемого. Пожилой сын сказал, что поедет, чего бы это ни стоило! До украинской трагедии оставалось года два.

А потом мне в руки попался старинный альбом жены священника Павла Панина. И там — фото его сыновей, Бориса и Александра. В те давние годы было принято подписывать фотографии, и ребята написали там много чего полезного. Тогда я еще не знала первое правило поисковика: изучай все, что попадет тебе в руки. Даже запятые. Бориса нашла легко: моряк, к началу Великой Отечественной он им и оставался. Архив выдал все, что удалось найти: где воевал, в составе какой части, где погиб и, главное, где похоронен. Если бы кто знал, как нас встретили в Новороссийске! Как потом плакала, буквально кричала в телефонную трубку женщина, которая за слезами не сказала главного, как ее зовут! Оказывается, она родственница мальчика и живет практически рядом... Ну и пусть мы не знаем ее имя. Зато теперь к этой огромной братской могиле будет приходить родная душа...

С Александром все было по­другому. Это был настоящий международный поиск. Архив не дал ничего. Вообще. Кроме даты смерти сообщил о ранении. Вот здесь пришлось проделать весь путь полка, в котором служил красивый мальчик с необычными, какими­то нездешними, глазами... Зеленые, наверное, были. Последняя остановка в Польше. А как туда попасть? «Наши» местные поляки отказали: вы же знаете, какие у нас отношения с Польшей? Не знаю и знать не хочу! У меня со всеми хорошие.

В интернете нашелся поисковик (там все знакомятся) — пан Вацлав. Больше о нем ничего не известно. Вацлав ищет братские могилы и сообщает о них, если есть запрос. Если нет — организует приведение в порядок. Поляки — добросовестный народ. И даже сегодняшние беды не сделали их другими: они так же убирают кладбища, приводят в порядок могилы наших солдат... Исключения редки, подонков везде хватает. В общем, примерно нашли мы это кладбище. И тут алгоритм поиска сломался. Название селения изменилось! Как теперь искать?

Вацлав молчит... Ладно. В соцсети нахожу «нелояльного» к России поляка, Михала, и прошу его выяснить, как и что. Через пару дней он выложил целый доклад: он ездил туда! 200 километров от Варшавы! Да, название немного изменилось, братскую могилу укрупнили: часто хоронили наспех и где придется. Она там­то и там­то... Приезжайте в гости, мы любим Россию и ее Президента. Вот те раз! А где злые поляки? А где занятые до самых глаз? Вопрос остается открытым: мне не встречались...

Это был самый трудный поиск из всех. Обычно в архиве, воспоминаниях можно узнать что­то важное. А тут началось с тишины: Александр только раз подал голос, когда приснился. Я вижу его, пытаюсь тянуть за рукав, вижу погоны, понимаю, что это он. «Я сплю, не буди меня!» До сих пор не могу понять, кто это произнес. Помню испуганную физиономию мужа: «Ты спятишь с этой работой!» А я еще вижу удаляющуюся спину солдата, перехваченную портупеей. То ли сплю, то ли нет? Даже вспоминать страшно...

Каждый поиск — это всегда слезы. Особенно если семья ждала сына или отца... А похоронка не пришла. А он не вернулся... И сколько раз мы находили эти самые похоронки в архивах! Их не высылали! И семьи были обречены на бесконечное ожидание. А многие и на худшее: раз пропал без вести — значит, ушел к врагу.

Сейчас меня берет под свое покровительство Краснодар. Поисковики тамошние удивляются: у вас там что, войны не было? Сколько всех знаем, да, почитай, всю страну, а про Ставрополь ни слуху ни духу. Пару раз видели каких­то мальчишек и девчат, которым доверять было смертельно опасно: откапывать по второму разу окопы, начиненные неизвестно чем, — более чем опасно. Смертельно. Ну вот — будет у меня покровитель, будет легче. Тем более что он за два дня нашел нашего, ставропольского, бойца, рассказал про бой, сколько погибло и где похоронены эти тысячи ребят... У моря они похоронены.

Иногда кажется, все. Буду про собачек и котов писать. Но и там такие трагедии случаются... Совсем недавно отослала, можно сказать, последние деньги для собаки, избитой и буквально сожранной какой­то дрянью. Многие прислали, я не одна такая сердобольная. Собачка выжила, «чикиляет» по дому с трудом, но сквозь ужасные раны уже виднеется морда спаниеля. Теперь вот надо как­то собирать старые одеяла и тащить в наш приют: собакам будки утеплять ­ они не переживут зиму... Муж посмеивается: бабки, вроде тебя, носки вяжут и дома сидят! А я не умею вязать носки.

Нервы ни к черту. Ночью позвонили, как током... Я отключаю телефон, а тут, видно, что­то не сработало. Из Израиля? Женщина просит найти ее дядю, нашего коллегу Григория Алтеровича Ройзмана. Был призван еще до войны на действительную. И остался на фронте военным фотокорреспондентом. 18­19 лет... Пока выяснили, что погиб в 42­м под Одессой, но где стояла та пятая батарея? Буду искать... Хотя там будет трудно, точно знаю. Пока только начала, но уже нашла одного бойца с фамилией ... Гитлер! Десять раз перечитывала. Нет, все правильно.

Два письма. Одно почему­то домой пришло. Одно в редакцию. Просьба та же: помогите найти! Буду искать: архивы, родня, письма, фото — все, что только можно...

А вот есть у меня… ну не знаю, мечтой­то не назовешь... Попытаться выяснить, что было в тот страшный день, когда фашисты расстреляли больных из психиатрической больницы. И правда ли, что и врачи пошли со своими больными? В детстве мы находили странную большую могилу в тех краях. Не ту, облагороженную, а простую, заброшенную в лесу... Может, я путаю что, но поискать надо. Хочу найти капониры, в которых прятались самолеты дальней авиации. Это в Ставрополе. У нас ведь тоже была война... Везде: и на улицах была, и в лесах была, и в домах тоже... Могилу бы одну поднять, тут, неподалеку, на Даниловском кладбище. Тронула надпись на захоронении молодого офицера нижних чинов, почившего в 1919 году при неизвестных обстоятельствах. По фамилии Цыренщиков. И вот пока пишу — пришла одна дельная мысль в голову. Надо проверить.

письма, воспоминания

Комментарии

Авторизуйтесь, чтобы оставить комментарий. Это не займёт много времени.

1

Другие статьи в рубрике «Колонки»

Другие статьи в рубрике «Ставрополь»

Ростелеком. Международный конкурс журналистов